Волны Кондратьева длиннопериодические технологические волны в экономике, работы Кондратьева Н.Д http://www.so-l.ru/news/source/volni_kondrateva Tue, 04 Aug 2020 16:23:14 +0300 <![CDATA[Вертикальные фермы повысят урожайность пшеницы в 600 раз]]>

Выращивая пшеницу на вертикальных фермах в строго контролируемых условиях можно повысить ее урожайность в несколько сотен раз по сравнению с традиционным земледелием. Если разместить контейнеры с этим злаком в десять слоев, то выход зерна увеличится в 600 раз, а если в сто — то уже в шесть тысяч. Как отмечают авторы в статье для журнала Proceedings of the National Academy of Sciences, из-за своей дороговизны такой подход вряд ли сможет на равных конкурировать с выращиванием пшеницы в открытом грунте. Однако он отлично подойдет для регионов, где климат плохо подходит для этой культуры.

Пшеница (Triticum spp.) относится к числу важнейших сельскохозяйственных культур. По некоторым оценкам, этот злак обеспечивает до 20 процентов белков и калорий в человеческом рационе. Чтобы прокормить растущее население Земли, производство пшеницы необходимо увеличивать — однако сделать это непросто. Многие территории в оптимальных для нее климатических условиях сильно деградировали, а использование все больших объемов удобрений и пестицидов угрожает окружающей среде. Глобальные климатические изменения лишь усугубляют проблему.

Решением может стать выращивание пшеницы в контролируемых условиях теплиц. Эксперименты продемонстрировали, что эта культура неплохо себя чувствует при искусственном освещении и постоянном уровне температуры в 23 градуса по Цельсию. Оказавшись в буквальном смысле в тепличных условиях, пшеница проходит путь от посадки до созревания всего за 70 дней.

Команда исследователей во главе с Полом Готье (Paul P. G. Gauthier) из Принстонского университета решила оценить максимальные урожаи пшеницы при выращивании в закрытых помещениях. Для этого они воспользовались двумя компьютерными моделями, DSSAT-NWheat и более простой SIMPLE. Они уже успешно использовались для прогнозирования урожаев пшеницы на полях в Китае, Австралии и Нидерландах.

Авторы задали для своей модели круглосуточное интенсивное освещение, а также высокую концентрацию углекислого газа (1200 промилле) и бесперебойную передачу питательных веществ. Учитывая, что при таких параметрах среды пшеница может дать пять урожаев в год, ее урожайность составит 114 тонн на гектар. Дополнительные усилия, например, создание сортов, приспособленных для закрытых помещений, теоретически могут повысить эту цифру до 194 тонн. Это намного превышает известные показатели сбора пшеницы в любом регионе мира.

При выращивании растений в теплицах часто прибегают к методике вертикальных ферм, то есть размещают лотки друг над другом для более эффективного использования площадей. Если применить этот подход к пшенице, то конструкция из десяти слоев (каждый толщиной в метр) позволит ежегодно получать 1940 тонн пшеницы с гектара. Это в 600 раз больше средних показателей по миру. Такая система достаточно легко масштабируется: например, 100 слоев обеспечат уже 19400 тон урожая с гектара в год.

Авторы, впрочем, с осторожностью оценивают перспективы вертикального выращивания пшеницы. Они указывают на высокую стоимость такого подхода и тот факт, что реальные урожаи могут оказаться заметно ниже теоретических расчетов. Тем не менее, вертикальные пшеничные фермы могли бы получить широкое распространение в регионах, где массовое выращивание этой культуры на полях невозможно из-за ограниченных водных и почвенных ресурсов. К ним относятся, например, пустынные области Ближнего Востока.

Одна из главных угроз производству пшеницы — насекомые-вредители. По мере климатических изменений они становятся все более многочисленными и прожорливыми. По некоторым расчетам, даже при безопасном сценарии ежегодные потери урожая пшеницы достигнут 59 миллионов тонн при нынешнем объеме производства в 749,4 миллиона тонн.

Источник

]]>
http://www.so-l.ru/news/y/2020_07_31_vertikalnie_fermi_povisyat_urozhaynost_p Fri, 31 Jul 2020 04:46:11 +0300
<![CDATA[Роберт Лукас — «Людей нельзя обманывать бесконечно долго, ожидания в целом — рациональны»]]>

Роберт Лукас – экономист, доказавший, что людей не обманешь *

Возможности манипуляций ограничены рациональными ожиданиями

Имя Роберта Лукаса, скорее всего, не так хорошо знакомо широкой аудитории, как имена других великих экономистов XX века. В отличие от Джона Мейнарда Кейнса, Фридриха фон Хайека или Милтона Фридмана, он никогда не работал в государственных учреждениях, не принимал участия в разработке экономической политики или реформ, не консультировал президентов и премьер-министров, не публиковал политических памфлетов и популярных книг. На вопрос, что бы он сделал в первую очередь, если бы вошел в Совет экономических консультантов при президенте США, он полушутя-полувсерьез ответил: «Сразу бы уволился. Здесь, в Чикаго, мы серьезно относимся к экономике». Но, несомненно, его вклад в развитие экономической науки ничем не уступает вкладу Кейнса, Хайека или Фридмана, его научные работы сформировали методологическую основу современной макроэкономики. Многие его идеи востребованы и во времена нынешнего экономического кризиса.

Роберт Лукас в какой-то мере случайно стал экономистом. Получив степень бакалавра истории в университете Чикаго в 1959 г., он продолжил ее изучение в университете Калифорнии в Беркли. Там с большим интересом он прослушал несколько курсов по экономической истории античности и средних веков. Жизнь римских императоров и франкских королей, конечно же, была захватывающей, но более важным молодому человеку показалось то, как неумолимо меняет мир и формирует ткань мировой истории экономическая деятельность обычных людей, их повседневные ожидания, решения и действия. Переключившись на изучение экономики, Лукас вернулся в университет Чикаго. Здесь среди его учителей оказался и Милтон Фридман, во многом повлиявший на взгляды и научные идеи будущего Нобелевского лауреата.

***Рациональные ожидания***

В 70-х годах прошлого века многие развитые страны столкнулись с проблемой стагфляции. Серия негативных нефтяных шоков и бесконтрольное стимулирование спроса привели к одновременному падению производства и ускорению инфляции. Вместо полной занятости за счет небольшой инфляции правительства и центральные банки получили взамен высокую инфляцию и рост безработицы. Стагфляция нанесла сильнейший удар по традиционным рецептам кейнсианской политики, а период 70-х стал звездным часом Милтона Фридмана и идей монетаризма. Понимание того, что политика стимулирования спроса действенна только в той мере, в которой ей удается обмануть инфляционные ожидания населения и фирм, произвело революцию в макроэкономике.

Однако в пионерских работах Милтона Фридмана и Эдмунда Фелпса инфляционные ожидания формировались на основе инфляции предыдущих периодов. Людей все так же можно долго обманывать, стимулируя производство, но теперь только за счет все более и более высокой инфляции.

Роберт Лукас лишил правительства и центральные банки и этой возможности. Он развил первоначальную идею Джона Мута о том, что потребители и фирмы используют всю имеющуюся у них информацию и не делают систематических ошибок в своих прогнозах. Рост номинального спроса вызывает рост цен на товары и услуги. И если люди это предвидят, то они требуют и более высоких зарплат, а фирмы вслед за растущими издержками увеличивают цены. При этом реальные издержки не меняются, поэтому фирмам нет смысла увеличивать производство. В итоге вслед за ростом номинального спроса увеличится только инфляция, а не выпуск.

Людей можно временно ввести в заблуждение, так как они не обладают полной информацией, но нельзя обманывать бесконечно долго – ожидания в целом рациональны. Это, конечно же, не означает, что в повседневной жизни люди ведут себя, как роботы, просчитывая возможные варианты будущего на основе сложнейших математических моделей. Даже экономисты не могут похвастаться этим. В мире много нерационального и непредсказуемого. Но когда дело касается нашего кошелька и здоровья, мы стараемся избегать одних и тех же ошибок в своих прогнозах и решениях. Резкое падение рубля вслед за снижением цен на нефть заставляет нас бежать в магазины и покупать импортные товары – мы рационально предвидим рост цен на них, хотя инфляция в предыдущем месяце была низкой. Мы узнаем о вспышке COVID-19, и еще до введения карантинных мер многие из нас начинают ограничивать социальные контакты и избегать массового скопления людей – мы осознаем повышенные риски заразиться или заразить других.

***Микро-основания и критика Лукаса***

Макро- и микроэкономические модели 1950–60-х имели между собой мало общего. В то время как микроэкономисты анализировали поведение и взаимодействие отдельных потребителей и фирм, можно сказать, под микроскопом, макроэкономисты изучали экономику с высоты птичьего полета. В их моделях нельзя было разглядеть то, как ведут себя отдельные люди или компании – за лесом совсем не было видно деревьев.

Все изменилось в 70–80-х. Макроэкономические взаимосвязи, которые казались нерушимыми долгие десятилетия, вдруг начали ломаться одна за другой. Это привело в замешательство экономистов, прогнозистов и разработчиков экономической политики: «В чем причина таких изменений? Означает ли это, что макроэкономические модели бесполезны?» Роберт Лукас дал простой ответ на эти вопросы: вслед за сменой экономической политики произошло и изменение потребительского и инвестиционного поведения домашних хозяйств и фирм, а это, в свою очередь, вызвало серьезные сдвиги на макроуровне. Это также означает, что традиционные макроэкономические модели, оцененные на исторических данных, в лучшем случае бесполезны для анализа новой экономической политики, а в худшем могут привести к ложным выводам.

Критика Лукаса, однако, была конструктивной. Если люди и фирмы меняют свое поведение вслед за структурными сдвигами в экономике или изменением экономической политики, то нужно их вернуть в макроэкономические модели. Микро-обоснование ключевых макроэкономических соотношений, объединение микро- и макромира экономики стало одним из самых значимых изменений в экономической науке. Сегодня при упоминании фразы «модель Лукаса» экономисты часто требуют уточнения, какая конкретно модель имеется в виду, но, услышав слова «критика Лукаса», все сразу понимают, о чем идет речь.

Критика Лукаса применима и к современным реалиям. Во время пандемии коронавируса произошли серьезные изменения в поведении домашних хозяйств и фирм. Вслед за ростом неопределенности люди стали больше сберегать на черный день, а фирмы – откладывать инвестиции до лучших времен. Как результат этого на макроуровне мы видим снижение склонности населения к потреблению и низкую чувствительность инвестиций к процентным ставкам. Такое изменение поведения характерно для многих кризисов. Однако нынешний экономический кризис не совсем обычный. Он привел также к изменению структуры потребления и производства. Люди были вынуждены резко сокращать потребление одних товаров и услуг и увеличивать других, а фирмы – быстро адаптироваться к изменившейся структуре спроса и разрывам производственных цепочек. Такие структурные изменения не происходили в прошлые кризисы, а значит, не обоснованные на микроуровне макроэкономические модели не очень полезны для анализа происходящего сейчас и прогнозирования развития экономики в ближайшем будущем.

***Долгосрочный рост и человеческий капитал***

Анализ деловых циклов, изучение причин экономических кризисов и разработка стабилизационной политики – эти вопросы, безусловно, важны и волнуют многих. Однако не меньшее внимание в своих исследованиях Лукас уделяет и проблемам долгосрочного роста. Два или три процента среднегодового экономического роста – различия кажутся не столь существенными, но за столетний период страна, растущая чуть быстрее, станет богаче более чем в два с половиной раза по сравнению со своим неудачливым конкурентом. В статье 1988 г. «О механике экономического развития» Лукас пишет: «Последствия для благосостояния населения, вытекающие из вопросов долгосрочного роста, просто ошеломляют. Когда начинаешь размышлять над ними, сложно думать о чем-либо еще».

Ключевым элементом долгосрочного роста, на котором сконцентрировался Лукас в своих исследованиях, стал человеческий капитал. В его моделях знания, умения, социальные навыки и здоровье работников имеют не меньшее значение для производства товаров и услуг, чем станки, компьютеры или здания. Как и физический капитал, капитал человеческий растет за счет инвестиций – времени, потраченного на образование, сохранения и укрепления здоровья. Но в отличие от физического капитала, отдача от человеческого капитала не снижается вслед за его увеличением, что делает его накопление источником устойчивого долгосрочного роста. Именно разным уровнем человеческого капитала Лукас объясняет то, почему бедные страны остаются бедными, а богатые становятся еще богаче.

Идея о влиянии человеческого капитала на долгосрочный экономический рост не менее важна и во времена пандемии COVID-19. Эпидемии часто сравнивают с войной, и в этом есть доля истины. Как и войны, они разрушают человеческий капитал, бьют по здоровью людей и забирают человеческие жизни. Вместе с этим они негативно влияют и на перспективы долгосрочного роста мировой экономики. Поэтому столь значимы сегодня государственные инвестиции в здравоохранение и медицину, поэтому во многом оправданы с экономической точки зрения и временные потери ВВП ради того, чтобы спасти как можно больше жизней и сохранить столь важный для будущего роста человеческий капитал.

Источник

]]>
http://www.so-l.ru/news/y/2020_06_29_robert_lukas_lyudey_nelzya_obmanivat Mon, 29 Jun 2020 14:19:51 +0300
<![CDATA[Пандемия COVID‑19 — как плата за глобализацию]]>

— Александр Александрович, расскажите, пожалуйста, как пандемия коронавируса меняет текущую экономическую повестку?

— В экономической институциональной теории есть понятие сильных внешних шоков. И они очень часто меняли даже не динамику экономики, а сам тип экономики и общества. Соединение разных наций всегда чем-то оплачивается. Скажем, объединение народов в Римскую империю было оплачено Антониновой чумой (II век). Византийская империя, которая сплотила Восточную Европу, часть Африки и Азию, пережила Юстинианову чуму (VI век). «Черная смерть» (чума XIV века) — это плата за создание Монгольской империи, завоевавшей территорию от Японии до Адриатического моря.

Поэтому фактически пандемия коронавируса — это плата за глобализацию. Теперь правительства режут ниточки между странами. Вот сейчас будет ясно, насколько импортозамещение в России все-таки работает. Я думаю, в небольшой степени. Зависимость от поставок, например, из Китая очень высокая.

Вообще мне кажется, что мы очень много говорим об отрицательных последствиях такого шока и забываем о положительных.

Ольга Орлова
— А они есть?

— Да. Давайте мы посмотрим, опять-таки, на историю. Скажем, эпидемия чумы XIV века. Европа потеряла почти треть населения, а Италия, похоже, потеряла почти половину. (История повторяется, Италия опять самая страдающая страна.) Многие историки и экономисты полагают, что не было бы Нового времени, если бы не было такого удара. Когда оказалось, что надо как-то по-другому жить и восстанавливать жизнь, в странах Западной Европы возникли новые порядки.

Могу привести другой пример, посчитанный математически, — так называемый Малый ледниковый период, похолодание в Европе и Азии в XVI–XVII веке. Пару лет назад у нас на экономическом факультете МГУ выступал с докладом профессор Гарварда, главный редактор журнала Economic Development Натан Нанн. Он через эпидемиологические исследования многих поколений иммигрантов показал, что нации, которые страдали во время Великого оледенения, приобрели наиболее динамичную культуру, способную к переменам.

Я тогда сказал: «Дорогой профессор, единственное, что меня радует в вашем докладе, — это то, что Россия была сильно затронута великим оледенением. Значит, и мы расположены к переменам».

Может ли эпидемия привести к положительным последствиям? Да может. На самом деле, мне кажется, мы уже сейчас форсированно, принудительно входим в цифровую эпоху. Потому что все говорят обычно о падающих активах: цены на нефть падают, ослабевают транспорт, туризм и так далее. Но есть активы, которые бешено растут: цифровые услуги, всякого рода доставка, логистика и фарма.

Конечно, мы теряем время, экономические ресурсы, даже человеческие жизни. Но я обращаю ваше внимание, что при сильном ударе мы еще и кое-что приобретаем. Потому что удар может вышибить из привычной колеи, заставить двигаться в другую сторону.

— Хорошо. Это повод для оптимизма. Но все-таки поговорим про финансовые потери в разных странах. И заметно, что правительства реагируют на них очень по-разному.

— Обратите внимание, для очень многих и очень разных правительств эпидемия оказалась очень своевременной. В 2019 году на повестке дня правительств оказались очень неприятные вопросы. Их два: социальное неравенство и изменение климата.

Для того чтобы что-то делать с социальным неравенством, нужно прижимать свои элиты. Для того чтобы что-то делать с климатическими изменениями, нужно договариваться с элитами других стран (Индия, Китай), идти им на уступки. Тяжелые и неприятные вопросы.

А теперь есть универсальный ответ: «Сограждане, эпидемия. О чем вы говорите? Какое неравенство? Какие климатические изменения?» И правительство просто выделяет населению те или иные суммы.

— Мы можем просто раздавать кэш людям на руки, как это делают в США и других странах?

— Мы тоже так можем. Вопрос только — сколько удастся раздать. Мы, конечно, небогатая страна: наша доля в мировом валовом продукте — примерно 3%. Это немного.

В кризис 2008/2009 года правительство Путина пошло по пути накачки спроса, то есть деньги давались в этом случае не производителям, а потребителям. Тогда дали деньги пенсионерам и бюджетникам. И получилась удивительная вещь. При том что промышленность упала, насколько я помню, чуть ли не на 9% тогда, реальные располагаемые доходы населения не упали, а продолжали расти. И Россия довольно мягко вышла из кризиса.

Будет ли российское правительство снова в той или иной форме раздавать деньги населению? Обязательно, хотя пока никак не может на это решиться. Тем более что это соответствует тем планам, которые были заявлены президентом в январе. Алексей Кудрин справедливо назвал это «самым дорогим президентским посланием». Оно стоит от 3 до 4 трлн руб.

— Вы упомянули, что перед эпидемией у правительства были серьезные проблемы. Одна из них — социальное неравенство. Не так давно Владимир Путин сказал в интервью, что у нас более 70% населения принадлежит к среднему классу. И сослался на метод Всемирного банка, где определяется, что средний класс — это те, у кого доходы в 1,5 раза больше минимальной заработной платы. В то время как по другим экспертным оценкам у нас серьезная проблема в стране со средним классом: он составляет от 4% до 7% населения. Как вы думаете, кто ближе к правде?

— Я думаю, что средний класс — явление скорее культурное, чем экономическое. Это люди, которые себя ощущают примерно как третье сословие во Франции — новыми хозяевами жизни, опорой демократии, экономики и так далее. Это явление XX века.

В 1990-е годы в России возникло очень много новых вузов. Как вы знаете, 88% школьников стали поступать и получать высшее образование. Какое высшее образование? С точки зрения качества — весьма разное. Но с точки зрения создания среднего класса это был очень положительный процесс, потому что человек, который понимает, что не надо пить денатурат, фитнес находится за углом, а кроме депозитов существуют еще облигации, — это и есть представитель среднего класса. У него изменились мышление, потребление, стиль жизни.

Поэтому я полагаю, что у нас средний класс в культурном смысле довольно большой. Но при этом чувствует он себя плохо.

— Так все-таки сколько? 70% или 7%?

— Думаю, не то и не другое. Если говорить о людях, которые придерживаются определенного уровня жизни, платят налоги и взамен ожидают чего-то от государства… Я думаю, что таких людей, может быть, 30–35% в нашей стране.

Интересно ведь не то, почему президент сказал «70%», а специалисты говорят «7%». А интересно, почему вообще он заговорил вдруг о среднем классе. Давайте вернемся к повестке, которая возникла в январе, то есть еще до того, как мы осознали удар эпидемии.

В 2018 году вновь распался брак между властью и населением. С 2000 до 2010 года, я бы сказал, это был своего рода потребительский контракт. Власть обеспечивает людям потребительское благосостояние — возможность покупать квартиры, машины, ездить отдыхать в Турцию, учить детей, в том числе за деньги. А население не возражает против того, что власть сама решает вопрос, нужна ли ей оппозиция в парламенте или не нужна, назначать губернаторов или проводить выборы. Этот брак просуществовал до 2010 года, но потом реальный рост доходов продолжался, а доверие упало.

— Почему?

— Граждане подумали: «Ну, хорошо. Общество потребления мы построили. Молодцы. Вместо дефицитной экономики, как в СССР, у нас теперь общество потребления. А вообще хочется еще чего-то важного». Люди на площадях тогда потребовали странного: «Хотим демократизации, хотим модернизации».

Власть подумала и в 2014 году дала свой ответ. И начался, я бы сказал, второй брак, геополитический. Власть сказала: «Хотите нематериального? Супердержава устраивает?» Огромная часть населения сказала: «Устраивает». И вот этот второй брак был устроен с 2014 по 2018 год удивительным образом: доходы населения падали, а поддержка власти росла. Отдали больше 10% реального дохода, но при этом не бунтовали, а наоборот. В 2018 году эта связь распалась.

— Опять-таки: почему?

— Когда рост экономики возобновился (да, очень слабый, с 2017 года он стал возобновляться), выяснилось, что эти деньги вниз не доходят. И это создало ситуацию социального кризиса. Доверие упало не только из-за пенсионной реформы. Оно начало снижаться раньше.

Поэтому сейчас речь идет о том, как заново построить отношения между властью и населением. С моей точки зрения, январское послание президента — это предложение руки и сердца на новых основаниях.

Президент обращается фактически к людям, которых можно обозначить как низы среднего класса или еще ниже, и им предлагает разного рода меры. Какие? Поддержка многодетных семей, поддержка по так называемому инструменту социального контракта, то есть «мы вам дадим деньги, а вы, например, учитесь или попробуйте микробизнес открыть», поддержка региональных университетов, трудоустройство в регионе и так далее, и так далее. Вот это новые программы. Это попытка перехода к другой модели справедливости.

— А вторая сторона согласна снова вступить в брак?

— Пока непонятно.

— Александр Александрович, как вы оцениваете возможность эффективной реализации такого предложения от власти в условиях исключительной правовой ситуации для силовых структур? Говорим ли мы о финансах, об инвестициях, о развитии малого предпринимательства, технологического бизнеса — почти все эти дискуссии на всех площадках заканчиваются тем, как работают суды, правовая система, силовые органы. Об этом кричат не люди, которые уехали в Лондон, а люди, которые ходят в Кремль. Если это главная проблема экономики России, то какая разница, какие и кому предложения делает власть? Разве она может при нынешнем состоянии и положении силового блока реализовать свою социальную программу?

— Может. В 2008/2009 году во время кризиса это удалось. Почему бы в 2020 году это не сделать?

Вообще есть два способа взаимодействия элит и силовых служб. Либо элиты делят контроль между собой, скажем: тебе — военно-воздушный флот, мне — военно-морской флот, тебе — следственный комитет, мне — прокуратура. Либо они работают коллегиально.

В 2009 году вышла книга «Насилие и социальные порядки»* трех больших ученых: нобелевского лауреата по экономике (Дуглас Норт), известного политолога (Барри Вайнгаст) и блестящего историка (Джон Уоллис). Она сильно поменяла мировую экономическую науку. Ее авторы показали, в частности, что делить контроль над силовыми службами непродуктивно.

Давайте вспомним последний период развития СССР. После Сталина, с 1953 по 1991 год, советские элиты коллективно контролировали силовые органы. Политбюро осуществляло этот контроль, причем настолько жестко, что великий маршал победы Жуков был устранен не то что из армии, а вообще из общественной жизни, чтобы один человек не влиял на вооруженные силы. Юрий Андропов, избранный генеральным секретарем ЦК КПСС, был изолирован от родного КГБ, не мог влиять на любимую организацию. Это было правильно. Это можно было реализовать. Это выражали тогда принципом «ЦК не цыкнет, ЧК не чикнет».

Теперь давайте посмотрим на нынешнюю ситуацию в России постсоветской. Силовые службы находятся в ситуации не административно-политической, а экономической конкуренции: они контролируют определенные ресурсы. Но при этом они имеют сверхэкономические средства и инструменты для того, чтобы получать ренту, влиять на развитие тех или иных компаний, предприятий и так далее. И образуется чрезвычайно тяжелая, генерирующая огромные транзакционные издержки конкурентная война силовых служб.

Поэтому, на мой взгляд, общая заинтересованность состоит в том, чтобы прекратить эту ситуацию. Может быть, Дмитрий Медведев, который прекрасно понимает ситуацию экономического блока и то, как силовики воздействуют на экономику в целом, в роли заместителя председателя Совета безопасности был бы очень хорош как человек, который реорганизует этот контроль.

— Сдерживающий фактор?

— Не просто сдерживающий фактор. На мой взгляд, из Совета безопасности нужно сделать коллегиальный орган контроля над всеми силовыми службами. Ввести внутриэкономический блок, просчитывать последствия тех или иных решений, потому что они нередко зашкаливают. Одна из главных задач — выйти на ситуацию роста доверия.

Источник

]]>
http://www.so-l.ru/news/y/2020_06_03_pandemiya_covid_19_kak_plata_za_globali Wed, 03 Jun 2020 09:15:05 +0300
<![CDATA[Обязательное условие окончания кризиса — резкий рост производительности капитала]]>

Любой экономический кризис хорош, если он приводит к росту предельной производительности капитала, к быстрому созданию новой, реальной, а не бумажной добавленной стоимости. Можно ли найти такие возможности в России?

Нассим Талеб в своей недавней статье пишет, что привычка помогать в каждый кризис, прежде всего системообразующим предприятиям, не самая хорошая привычка. Такая помощь редко приносит благо всей экономике. В качестве примера Талеб приводит помощь американским банкам в кризис 2008 года, которая привела лишь к тому, что спустя два года менеджмент банков смог выплатить себе отличные бонусы, в то время как американская экономика всерьез к экономическому росту не перешла.

Вопрос этот, безусловно, спорный. Системообразующие предприятия — это большая занятость, серьезные денежные потоки, прерывание которых может вызвать кризис неплатежей, большие долги, невозврат которых может обрушить банковский сектор. Поэтому любая система, заботясь о стабилизации ситуации, не жалеет средств, чтобы спасти их. Но спасает она таким образом именно систему. То, что уже сложилось и дошло до кризиса. Причем спасает за чей-то счет, мешая возникнуть новому. И мы сейчас, входя в третий за двадцатилетие цикл, уже не можем не замечать, что спасение экономики через спасение системообразующих компаний, характерное для всех экономических систем развитого мира (мира, который принято называть западным, в который входит и Россия, являющаяся во многом развитой страной), привело не к долгосрочному экономическому росту, а к очередному очень серьезному мировому экономическому кризису.

Конечно, триггером для этого кризиса стала пандемия коронавируса. Однако, не будь ее, мировая экономика все равно ушла бы в кризис. Она и до пандемии испытывала глубокие структурные проблемы, разрешение которых требует серьезных жертв со стороны текущего потребления в пользу капитальных инвестиций, необходимых для обеспечения нового уровня жизни в западных странах, включая Россию. Возможно, именно поэтому в этот странный кризис большинство правительств предпочитает универсальную помощь своим экономикам эксклюзивной помощи, открывая таким образом пространство для маневра свободных рыночных сил.

Три линии структурных перемен

«Пандемия навсегда изменит этот мир!» «Восторжествует удаленка!» «Окончательно исчезнет средний класс!» «Мир ожидает бедность и цифровой контроль!» Эти мрачные картины будущего лишь один из возможных сценариев развития западных экономик, необязательно самый вероятный. Он грозит слишком серьезными социальными проблемами, и пока у Запада достаточно капитала для того, чтобы осуществить иной сценарий, и этот второй сценарий тоже представляется очень возможным. Вот составляющие этого сценария:

1. Новая волна индустриализации Запада на основе распределенных технологий производства и энергии.

2. Деурбанизация и возрождение малых и средних городов, где будут сосредоточены новые распределенные производственные мощности.

3. Появление нового инженерного-промышленного среднего класса вместо нынешнего гегемона — креативного класса.

4. Не исключено также последовательное уменьшение доли государства и крупных корпораций в экономике

Такие предположения можно сделать, если проанализировать те три линии кризиса, которые ярко высвечивает нынешний экономический почти коллапс.

Первый и самый чувствительный для городского жителя — кризис сферы услуг. Именно этот сектор был быстро и масштабно остановлен эпидемией. Торговые центры, кафе, рестораны, туризм, бесчисленные салоны красоты, фитнес-студии — роскошный, сверхразвитый сектор услуг современного города понес самые стремительные и, кажется, масштабные потери. Однако его кризис был неизбежен, так как весь этот сектор давно уже испытывал классический кризис перепроизводства. В Москве об этом красноречиво свидетельствовали новые и практически пустые торговые центры, возникавшие в последние годы по инерции, в надежде на повторение успеха ранних 2000-х, невозможного на фоне десятилетней стагнации доходов. Или жесточайший ценовой демпинг фитнес-центров. Или глубокая структурная стагнация сектора розничной торговли на фоне торможения роста спроса со стороны среднего класса. Десять-пятнадцать процентов сектора городских услуг были обречены на исчезновение без всякой эпидемии. И это касается не только городской России, а всей западной экономической модели, копию которой мы создавали где могли.

Постиндустриальный мир с его развитым сектором услуг возник тогда, когда Запад заработал достаточно, чтобы начать эффективные инвестиции в развивающийся мир. Собственно, качество жизни горожанина было функцией успешности и масштаба переноса производства в страны с дешевым трудом. Этот процесс начался в 1980-е и продолжался до середины 2000-х, споткнувшись о кризисы 1997 и 2001 годов и окончательно остановившись в кризис 2008 года. Богатство городского среднего класса Запада было следствием не уникально большой добавленной стоимости, который производил этот средний класс, а очень удачных финансовых вложений западных же элит в глобализующийся мир. То же верно и для российского городского среднего класса, доходы которого вплоть до кризиса 2008 года были функцией роста наших экспортных доходов. Однако мировая торговля начала останавливаться до пандемии, развивающийся мир стал закрываться от западных инвестиций тоже до нее, и тогда же средний класс потерял свой источник дохода, а с ним его потеряла и вся постиндустрия. Возврат к прежнему состоянию сегодня уже невозможен.

Критическое для экономики Запада замедление мировой торговли — вторая линия разворачивающегося кризиса. В прошлом году на экономическом форуме в Вероне бывший премьер-министр Италии Романо Проди выражал глубокую озабоченность всего европейского делового мира процессом замедления мировой торговли. Он напомнил, что даже в годы холодной войны товарооборот рос, но сегодня мировая экономика «явно идет к фрагментации». Если в начале 2000-х мы видели постоянно высокие темпы роста мировой торговли на уровне 8–10%, то начиная с 2012 года темпы роста мировой торговли не поднимаются выше 5%, и более того, они еще до пандемии имели все шансы прийти к нулю. Одновременно специалисты отмечали, что мировая торговля перестала иметь приличный мультипликатор для мирового ВВП, то есть оказывала все более слабый эффект на мировой рост. Причин тому было много, но главная — растущая экономическая независимость развивающегося мира от развитого. Она, эта независимость, перенесла добавленную стоимость, которую забирал себе Запад, на территории Азии, Латинской Америки и Африки, так как вышеперечисленные регионы стали достаточно развитыми, чтобы самостоятельно создавать свой индустриальный капитал и оставлять прибыль себе. В результате Запад лишился своей спекулятивной рентной доли от мирового ВВП, его население сначала перестало богатеть, а потом стало беднеть, подрывая экономические основы построенной постиндустриальной экономики. Пандемия обострила этот процесс, но не она его создала.

Отвечать на эти глубокие экономические изменения, пытаясь восстанавливать падающий сектор услуг, никто не будет. Западный мир уже идет по пути реиндустриализации, стремясь к восстановлению своего замкнутого промышленного контура там, где это возможно. Так, Дональд Трамп недавно пообещал серьезную поддержку корпорациям, которые будут возвращать производство в США. Европейские страны все более серьезно занимаются инвестициями в промышленность, в том числе на основе новых роботизированных технологий.

Третий пункт покажется парадоксальным. Сегодня все чаще даются прогнозы об усилении роли государства в экономике, национализации компаний ради их спасения. Однако не исключено, что течение кризиса развернет политику в противоположную сторону. Дело в том, что многолетняя последовательная политика денежных смягчений, которая осуществлялась западными странами ради подержания стабильности и латания бюджетных дыр, явно не дала никакого позитивного результата, а лишь отсрочила глубокий кризис. Оказалось, что машина денежной щедрости не способна сама по себе раскрутить машину экономического роста. Для того чтобы деньги работали на рост, они должны находиться в тонком равновесии с реальной экономикой, которое лучше формируется в частном секторе.

Позитивная роль кризиса

Странно, но факт: третий подряд довольно серьезный кризис не заставляет всерьез вспомнить о фундаментальной причине любого экономического кризиса. А она заключается в радикальном падении предельной производительности капитала накануне кризиса (иными словами, добавленной стоимости, производимой капиталом), до таких низких уровней, которые не позволяют привлекать деньги для нового развития.

Если опираться на производительность капитала как основной показатель состояния реального сектора экономики, а на стоимость денег (процент за кредит) как на основной показатель степени доступности денег для развития, то эти два параметра в пределах цикла движутся взаимосвязанно в поисках динамического равновесия.

В начале цикла (выход из кризиса), когда свободных денег еще много, но тратят их с опаской, капитал притекает только в те сферы, где формируется высокая доходность на капитал. Это, как правило, новые рынки, технологии, которые обеспечивают растущую добавленную стоимость.

С течением времени успех этих первых растущих рынков, с одной стороны, привлекает новых игроков и снижает ощущение рискованности инвестиций, а с другой — оказывает положительное воздействие на рост всего хозяйства, что приводит к снижению стоимости денег и еще большему экономическому росту, основанному на инвестициях. Однако этот же процесс расширения деловой активности приводит к постепенному, поначалу к медленному, а потом все ускоряющемуся снижению предельной производительности капитала (так как возрастает конкуренция). Тем не менее этот период — роста и развития — как раз и есть искомый период динамического равновесия между стоимостью денег и эффективностью реального капитала, эффективностью хозяйства, ростом добавленной стоимости, которое это хозяйство способно произвести в сложившейся структуре экономики.

Однако наступает момент, когда все новые рынки заполнены игроками, ресурсы оказываются в дефиците и их стоимость растет — и предельная производительность критически падает. Очень быстро на это реагирует денежный рынок, и стоимость денег стремительно растет. Развитие останавливается, спроса не хватает уже для всех игроков, и наступает кризис. Именно такой момент мы переживаем сейчас, сильно усугубленный пандемией. И в поисках выхода из кризиса, имея в виду последующий долгосрочный рост, надо помнить, что выйти из него всерьез можно только опять увеличив производительность капитала. А сделать это можно только найдя сектора, где можно рассчитывать на серьезный рост добавленной стоимости. Причем чем больше по объему уже имеющаяся экономика, тем более широкими должны быть эти сектора.

Описанная выше модель делового цикла была характерна для периода абсолютно либеральной экономики начала прошлого столетия, когда понятия денежного смягчения еще не было и в помине. Экономические системы были, если так можно выразиться, компактны и разнообразны, социальные обязательства государств малы, поэтому стоимость денег определялась на свободном рынке, что заставляло предпринимателей искать реального роста производительности капитала (иначе было не выжить). Тогда кризисы были жесткими, но и взлеты эффективности хозяйств были решительными. Последний такой взлет западные хозяйства пережили в 1960-х годах прошлого века.

Все последние кризисы проходят и разрешаются с энергичным использованием политики денежного смягчения. Это естественно, так как государства имеют значимые обязательства, они не могут позволить себе рост безработицы и пытаются как можно быстрее загасить кризис. Цена денег в этих условиях формируется для определенного круга игроков не рыночными условиями, а искусством лоббизма, при этом, как правило, низкая цена денег оказывается доступной старым «системообразующим» игрокам, а новые игроки вынуждены привлекать очень дорогие деньги, что ограничивает возможность их развития. Это сочетание, очень дешевые деньги для старого сектора и очень дорогие — для нового, в совокупности приводит к тому, что предельная производительность капитала для всего хозяйства при выходе из кризиса растет недостаточно сильно, новой добавленной стоимости создается мало и хозяйство за период экспансии не успевает пережить настоящий экстенсивный рост до наступления нового кризиса. А значит, средний класс не успевает разбогатеть, и вот уже опять кризис, и каждый раз он все более глубокий.

Сейчас мы это вполне можем ощутить на себе. Несмотря на все сложности кризиса 1998-го и тем более 2008 года, потери, которые мы можем понести сейчас, ощущаются как более глубокие, сравнимые с кризисом ранних 1990-х. Точно такие же прогнозы, что этот кризис будет глубже, чем все, что переживало нынешнее поколение среднего класса, звучат сейчас и на Западе.

Значит ли это, что пришло время вообще отказаться от смягчающей денежной политики, как предлагают наши финансовые власти (впрочем, конечно, они лукавят, для некоторых политика всегда будет очень мягкой)? И надо перейти к этакому настоящему либертарианству, которое, кстати, как считают многие, было главное причиной бурного развития экономики и технологического прогресса в первой трети прошлого века? Рискнуть стабильностью в расчете на чудодейственные силы рынка?

Мы не настолько кровожадны. Ясно только, что нельзя просто заниматься организацией восстановительного роста, тратя на это все имеющиеся ресурсы. В планируемых и осуществляемых манипуляциях с поддержкой отраслей и компаний надо сделать так, чтобы направить усилия рыночных сил на тот хозяйственный сектор, который может с высокой степенью вероятности обеспечить последовательный и достаточно быстрый рост добавленной стоимости нашего хозяйства.

Три экономических агента России

Легко сказать — трудно сделать. Чтобы понять, какой сектор нашего хозяйства нуждается в притоке капитала и при этом способен дать отдачу в виде высокой по норме и объемной добавленной стоимости, ощутимой для всего большого народного хозяйства России, мы должны достаточно схематично проанализировать развитие нашей экономики в последние двадцать лет, исследуя весьма упрощенную модель взаимоотношения трех агентов: экспортного (прежде всего сырьевого) сектора, государственного сектора (бюджет и государственные банки) и частного сектора (домохозяйства и частный бизнес), и понять, кто кого и когда кормил. Эти двадцать лет мы разделим на четыре периода: 2000–2008-й, 2008–2012-й, 2012–2018-й и 2018–2020 годы.

В 2000–2008 годах, в «золотое десятилетие» России, ведущим и самым крупным агентом был, безусловно, экспортный сектор, расцвету которого способствовала и мировая конъюнктура, и консолидация сектора вокруг государства. Госсектор и частный сектор были относительно малы. Бюджет принципиально зависел от экспортных доходов, средний класс и частный малый и средний бизнес тоже опосредованно зависел от экспортных успехов, однако и сам создавал внутри своего оборота добавленную стоимость. Это был период бурного развития того потребительского рынка, который мы сейчас знаем: розничная торговля, мобильная связь и интернет, туризм, городской сектор услуг, своя пищевая промышленность, рынок качественного жилья. В этих отраслях и создавалась в основном неэкспортная добавленная стоимость. Стоит добавить, что госсектор в этот период частный сектор не трогал: налоги на доходы физических лиц были низкими, а контроль над налоговыми платежами бизнеса — весьма лояльным.

Кризис 2008 года сразу и принципиально изменил картину. Во-первых, к 2008 году госсектор накопил много резервов, а экспортный сектор — много долгов. Во-вторых, первое же налоговое решение государства осенью 2008 года показало, что комфортная жизнь частного сектора заканчивается. Тогда, осенью, Россия стала единственной страной мира, которая в кризис подняла налоги — были увеличены страховые взносы. Однако в целом этот период «восстановительного» роста был достаточно справедливым. Большое государство помогало системообразующему экспортному сектору, а потом, когда цены восстановились, он, естественно, увеличил налоги. Но государство не забыло и о частном секторе: домохозяйства в лице бюджетников (но все-таки частных физических лиц) в этот период получили повышение зарплат и иных выплат.

Кризис 2012 года, завершившийся девальвацией и разгромом частного банковского сектора, усугубил доминирование госсектора. Экспортный сектор находился в стабильном положении — ни роста, ни спада. Частный сектор — и домохозяйства, и МСП — тоже. А вот госсектор стал быстро расти в объемах, постепенно подтачивая позиции частного сектора. Зон расширения было три: 1. уход с рынка большого числа частных банков, чье место и процентные доходы, естественно, заняли государственные банки; 2. активное внедрение безналичного оборота, с его самыми разнообразными комиссионными доходами, которые составили приличную долю доходов банковского сектора; 3. широкое развитие городского девелопмента, подстегнутое такими удачными проектами, как Олимпиада и чемпионат мира по футболу. На этих трех рынках госсектор, казалось бы, по-настоящему расцвел и мог бы благодушно «подкармливать» более слабых партнеров по хозяйству (прежде всего частный сектор), но почему-то оказалось, что для того, чтобы строить для жителей страны жилье и инфраструктуру и выдавать кредиты, ему у них же для этого надо брать деньги: в виде налогов, комиссий и процентов. То есть возникла ситуация, когда видимая и хорошая по величине добавленная стоимость госсектора формировалась прежде всего за счет невидимой и фактически отрицательной добавленной стоимости частного сектора (прежде всего домохозяйств), что в совокупности никакого дополнительного дохода системе не давало. Это, естественно, отражалось в крайне низких темпах роста ВВП и поначалу стагнирующих, а потом и падающих доходах граждан. То есть система начала съедать саму себя.

Наиболее наглядно процесс формирования отрицательной добавленной стоимости домохозяйств проявился на рынке жилищного строительства с его дорогущей ипотекой. Проследить его совсем несложно. Девелоперская компания, после 2008 года часто с заметной долей государства, начинает строить жилье. Она приобретает землю у государства, государственный банк дает ей кредит под приличный процент, в стоимость жилья заложены расходы на муниципальную инфраструктуру, плюс покупатель берет в госбанке ипотечный кредит, как известно, под очень высокий процент. Всего таких «государственных» статей в стоимости жилья, по оценке «Эксперта» и исследователей Общественной палаты РФ, более половины. Кто же оплачивает весь этот «банкет»? То самое довольно бедное российское домохозяйство. Причем оно из-за несоответствия организованных в результате всего этого процесса темпов экономического роста и процентов по ипотечному кредиту заведомо обречено на отрицательную добавленную стоимость всей операции. Ведь если покупатель приобретает актив в кредит под 10% годовых на 15–20 лет, то нетрудно подсчитать, что при стандартном начальном взносе он оплачивает трехкратную стоимость жилья. А это значит, что для того, чтобы остаться «при своих», стоимость жилья в реальных ценах за те же 15–20 лет тоже должна вырасти в три раза. Это, в свою очередь, возможно, только если темпы роста экономики страны близки к проценту, под который берется кредит, ну или как минимум эти цифры катастрофически не отрываются друг от друга. А так ты купил квартиру за 10 млн рублей, заплатил в итоге 30 млн рублей, а стоит она в конце концов в ценах года покупки всего 12–13 млн рублей. И это при комфортных темпах роста ВВП в 1,5% в год. То есть сложившаяся система сама по себе была такова, что делала все беднее и беднее тот сектор экономики, который все более и более становился оплотом ее доходов.

Начиная с 2018 года теперь уже очевидно доминирующий над всеми игрок — государство — стал чувствовать, что что-то пошло не так: денег не хватало. Набравшие высокие темпы девелоперские проекты в совокупности все никак не выходили на окупаемость (хотя, конечно, отдельные из них могли быть очень доходными), комиссионные доходы госбанков перестали расти, так как все, что можно перевести на безналичный расчет, уже перевели. И в то же время казалось, что все делается правильно: строить и развивать государство будет ради страны, ради людей, ради домохозяйств. Парадоксальным образом было решено, что и оплачивать всю эту стройку будут сами домохозяйства и частный бизнес. В результате 2018–2019 годы прошли под знаком осознанного сверхбыстрого роста налоговых сборов, в разы опережавших темпы роста ВВП. Так как источником этого роста стал частный сектор, для которого деньги на рынке были всегда сверхдорогими, а экспортный потенциал страны в условиях замедления мировой торговли все никак не хотел расти, вся экономическая модель быстро зашла в тупик.

И тут случилась пандемия.

Спираль роста в экономике домохозяйств

Теперь осталось соединить все вводные. Пытаясь составить план вывода экономики России из кризиса, мы должны исходить из того, что сразу надо стремиться к росту предельной производительности капитала, видимой на макроуровне; мы не можем больше делать ставки на внешний рынок — мировая торговля будет стагнировать, отдельные локальные рынки будут стремиться опираться на внутренние силы. Единственное, что у нас есть, — это внутренний рынок, и прежде всего спрос российских домохозяйств. Здесь и надо создавать добавленную стоимость. Однако как? Ведь притока денег от успешных экспортных проектов нет, а замкнутый цикл, когда новые проекты, ориентированные на внутренний спрос, формируются во многом за счет отчислений самих домохозяйств, как было показано выше, явно не работает?

Сегодня, в период эпидемии, огромные усилия сосредоточены на поддержании спроса — удержании рабочих мест и сохранении доходов, и это правильно, но недостаточно. Радикальный выход — надо сфокусировать усилия на том, чтобы основная масса товаров и услуг, сегодня потребляемая домохозяйствами, становилась все более и более дешевой при (для начала) том же уровне качества товаров и услуг. Подчеркну, что надо думать не о сложных, а о самых простых и объемных рынках. Тогда это даст результат. То есть мы должны последовательно, но достаточно радикально (иначе мы не увидим макроэкономического эффекта) снизить себестоимость производства товаров и услуг, сегодня активно потребляемых нашим внутренним рынком. А это значит оптимизировать производственные цепочки, избавиться от импорта везде, где только можно (как готовых товаров, так и комплектующих), внедрить новые технологии. И еще раз повторюсь: не жертвуя качеством, а наоборот, как правило, внедрение новых технологий приводит не к снижению, а к росту качества производимой продукции.

Рынок российских домохозяйств очень беден и поэтому довольно прост. Потребление домохозяйств в России составляет всего 54% ВВП, что, кстати, тоже характеризует его как бедный и ущемленный, так как в норме на развитых рынках доля домохозяйств составляет от 60 до 65% ВВП. Русские домохозяйства недопотребляют. При этом в структуре потребления основную долю занимают расходы на питание и обслуживание жилья: услуги ЖКХ, аренда и (или) плата за ипотеку. Для медианной российской семьи эти расходы составляют до 80% потребления. Опять-таки в норме для развитых экономик доля этих фактически обязательных расходов составляет примерно 50%. Мы можем поставить себе задачу за ближайший деловой пяти-семилетний цикл прийти к этой норме.

Для этого нам надо начать новую волну модернизации продуктового рынка и сельского хозяйства. Заполнить всю технологическую цепочку (смена, удобрения, упаковка, корм), провести цифровизацию предприятий сельского хозяйства (здесь она дает прекрасные результаты, при этом российские фермы оцифрованы всего на 5%, европейские — на 85%). Создать условия для развития плодоовощного сектора — в России до сих пор нет отечественных хозяйств выращивающих, например, помидоры в промышленных масштабах (эти инвестиции сегодня в состоянии осуществить только иностранные компании), в сибирских регионах импортируются даже лук и чеснок. Сделать здесь ставку на небольшие предприятия, создавая таким образом условия для нормального расселения. Для того чтобы связать все это, придется строить много дорог. В комплексе такая политика через пять-семь лет даст нам высвобождение примерно 15 трлн в год нового спроса в текущих ценах.

То же самое можно сказать и о сфере ЖКХ. Вполне можно поставить себе задачу снизить расходы на потребление услуг ЖКХ за счет последовательной модернизации теплоэнергетики, водо- и электроснабжения, использования новых материалов в строительстве. Вместе со снижением расходов на новое жилье за счет той части, которую сегодня берет государство (налоги, стоимость земли, процент по ипотеке), сокращение затрат домохозяйств на жилье приведет к высвобождению еще примерно 7 трлн рублей в год в нынешних ценах. Итого 20 трлн для любых новых рынков, товаров и услуг, и это все абсолютно чистая добавленная стоимость.

Кажется, что это не так уж и много — всего 20% к ВВП за семь лет, или 2–2,5% роста в год. Однако такой процесс модернизации будет сопровождаться инвестициями, поэтому темп роста будет заметно выше. Но самое главное, такой процесс фактически последовательного снижения стоимости жизни обычного человека в России будет не бумажным, а реальным результатом. На его основе и в его процессе действительно можно будет строить экономическую систему нового качества, где внедрение удивительных инноваций грядущих десятилетий будут не прихотью меньшинства, а естественной потребностью обеспеченного и уверенного в себе человека.

Источник

]]>
http://www.so-l.ru/news/y/2020_05_24_obyazatelnoe_uslovie_okonchaniya_krizisa Sun, 24 May 2020 04:17:24 +0300
<![CDATA[Главное отличие Homo — не интеллект]]>

Главное отличие Homo — не интеллект. Неучет этого грозит роду уничтожением.
Новые мысли о главном двух известных техно-пророков
Разговор самых авангардных мыслителей переднего края дискурса 21-го века о науке, технологиях, обществе и будущем.
По мне, так эта часовая беседа Харари и Тегмарка – самое полезное и интересное в мировых медиа за прошедшие 2 недели.
По ссылке на подкаст Apple, Google, Spotify, Soundcloud вы найдете и поминутную разбивку и транскрипт.

FLI Podcast: On Consciousness, Morality, Effective Altruism & Myth with Yuval Noah Harari & Max Tegmark


Ну а за мной, как обычно, субъективное просеивание сухого остатка.

1) Философы и богословы 2+ тыс. лет обсуждают, что происходит, когда мир становится разумней (в мире больше интеллекта). При этом всегда предполагалось, что любой Большой Разум (сверхчеловеческий или воплощенный в человеке) будет сознательным и хорошим.
2) 1е означает, что ему будет понятно, что творится в нашем сознании (чувства, переживания, опыт). 2е – что он будет морален, различая правильное / неправильное и хорошее / плохое в нашем поведении.
3) Работы по созданию Большого Разума (названного ИИ: слабый, сильный, сверхсильный) уже ведутся. Но ИИ не сознательный и не хороший (мы пока вообще не понимаем, что это и как тут подступиться в плане алгоритмической реализации).
РЕЗЮМЕ
Все, что мы делали в течение тысячелетий, на самом деле, не подготовило нас к такого рода вызовам. И пора признать – спички детям не игрушка. Их нужно, до поры до времени, у детей отобрать. Любым способом

4) Представления об осознающей себя жизни стремительно меняются. Но пока мы даже не знаем наверняка, какие виды обработки информации являются сознательными, а какие – нет. Например, нам говорили, что можно кидать живых омаров в кипяток, потому что они не чувствуют боли и не испытывают страданий. Но недавнее исследование показало, что омары чувствуют боль. После чего в Швейцарии запретили варку живых лобстеров. В других же странах продолжают варить.
5) У людей и животных сознание и интеллект объединены. Мы не знаем, является ли это «законом природы». Знаем лишь, что интеллект — это способность решать проблемы. А сознание — это способность чувствовать боль, удовольствие, любовь, ненависть …
6) Пока мы не знаем о сознании главного. А) Является ли оно продуктом вычислений или это эмерджентный физический феномен? Б) Возможно ли неорганическое сознание?
7) При принятии решений люди полагаются на свои чувства. Но не обладающие сознанием и моралью компьютеры принимают решения совершенно по-другому. Как же нам полагаться на такие решения?
РЕЗЮМЕ
Нужно вкладывать, как минимум, столько же средств в исследование сознания, сколько и в исследование ИИ

8) Мы теперь как бы безответственные боги. Число потенциальных апокалипсисов растет в геом. прогрессии за последние 50 лет. Посему, людям нужно не просто оценивать вероятность каждого плохого события. Нужно ориентироваться на ожидаемый ущерб, который оно нанесет, если все же произойдет.
9) Все гадают о вероятности появления зловредного сильного ИИ в ближайшие 10-30 лет. Но ведь вероятность того, что примитивный ИИ полностью разрушит экономику, политическую систему и человеческую жизнь в следующие 30 лет, составляет около 100%. Просто в ходе гибридной войны ядерных держав.
РЕЗЮМЕ
В 70-х получилось запретить биологическое оружие и провести четкую красную линию, где неприемлемо использование биологии. Теперь на очереди ИИ

ИТОГО
• Если алгоритмы следят за мной и знают обо мне все – нам нужна совершенно другая политическая система.
• Если клиент не прав, а алгоритм верен, — нам нужна совершенно другая экономическая система.
• Если корпорации и правительства взламывают нас при оказании медиа-услуг, чтобы привлечь наше внимание или нажать кнопку ненависти в нашем уме — нам нужна совершенно другая медиа система.

Источник — «канал малоизвестное интересное»

]]>
http://www.so-l.ru/news/y/2020_01_16_glavnoe_otlichie_homo_ne_intellekt Thu, 16 Jan 2020 13:59:37 +0300
<![CDATA[300 лет неэргодичности]]>

Представьте себе совершенно дикий по идиотизму пример.
Допустим, что в наше время общепринятым представлением о мироустройстве является геоцентрическая система: центральное положение во Вселенной занимает неподвижная Земля, вокруг которой вращаются Солнце, Луна, планеты и звёзды. И этим представлениям о мироустройстве уже 300 лет.
Но 10 лет назад была сформулирована альтернативная — гелиоцентрическая гипотеза: будто Земля и другие планеты вращаются вокруг Солнца.
А в 2016 году двумя известными физиками (один из них Нобелевский лауреат, совершивший переворот в физическом представлении о мире) была опубликована статья, в которой гелиоцентрическая гипотеза доведена до уровня физической теории (эта статья стала самой читаемой научной публикацией года в журнале).
И совсем недавно — в июле сего года вышло экспериментальное психологическое исследование, показывающее, что вшитые в человека от рождения нейробиохимические механизмы (биоритмы и т.д.), как бы настроены на то, что Земля вращается.
И не смотря на все это, геоцентрическое представление о неподвижной Земле остается общепринятым. А присущее людям врожденное представление о вращающейся Земле признано иррациональным искажением несовершенной человеческой психики…
Согласитесь, — пример действительно дурацкий.
Разве подобное возможно?
Оказывается, да. Вот уже 300 лет люди используют концептуально несовершенную и потому ошибочную концепцию вероятности. Все к этому за 300 лет привыкли…
И вот в начале декабря случилась сенсация.
Авторитетный научный журнал Nature Physics публикует статью «The ergodicity problem in economics». Ее автор Оле Питерс — продолжает тему, начатую в знаменитой статье 2016 года «Evaluating gambles using dynamics», написанной совместно с нобелевским лауреатом великим Мюрреем Гелл-Манном (тот, к сожалению, уже умер).
В новой статье утверждается, типа, —
«И все-таки она вертится!».
В смысле, что пора науке решиться и поменять-таки представления о вероятности. Потому что, если коротко, ситуация такова.
Многие современные науки основаны на искаженном представлении о реальности. Это искажение является следствием сложившихся около 300 лет назад ошибочных представлений о вероятности (риска, удачи, счастья …).
Лежащее в основе этих представлений формальное понимание математики случайности 300 лет назад было в зачаточном состоянии и концептуально наивно. Предполагалось:
— что случайность, возникающая в единственно существующем пространстве с необратимым временем, имеет тот же эффект,
— что и случайность, возникающая в ансамбле параллельных вероятностных миров.
В 18 веке экономика (первая дисциплина, веком раньше разработавшая математику случайности ) заметила нестыковки теории и практики, возникающие из-за подмены временной вероятности на ансамблевую, и разработала инструменты (типа теории полезности), хоть как-то смягчающие некоторые из нестыковок. Там же, где наблюдалось резкое отклонение поведения людей от предсказаний экономических моделей, просто было объявлено, что это следствие иррациональности человеческой психики.
В 19 веке в физике, а именно в термодинамике и статистической механике, была разработана новая концептуализация случайности. Эта концептуализация с самого начала признавала центральную роль времени в случайных процессах. Тем самым в физике был устранен фундаментальный недостаток — путаница в применении временной и ансамблевой вероятностей.
В экономике же и прочих неточных дисциплинах, изучающих принятие людьми решений в условиях неопределенности (финансы, социология, психология и т.д.), все пока что остается, как и 300 лет назад.
В результате этого человечество имеет массу проблем:
неизбывное наступание на грабли ошибочных решений (и в том, числе, крайне важных), основанных на неверных методах управления рисками, базирующихся на изучении прошлого;
наличие неразрешимых парадоксов, головоломок и аномалий, беззащитность перед «черными лебедями» и т.д.;
доминирование в мире модели рациональности, не соответствующей человеческому опыту и тому факту, что люди живут в единственно существующем пространстве с необратимым временем, а не в параллельных вероятностных мирах.
Чтобы исправить все это, необходима смена человечеством модели рациональности. А это влечет за собой будет весьма серьезные последствия:
— полный пересмотр экономической теории и практики финансовых спекуляций;
— кардинальное изменение трактовки причин нарастающего неравенства;
— принципиальная смена подходов в практике прогнозирования и принятия решений;
— отказ от использования многих привычных показателей и индикаторов (типа понятия ВВП в качестве индикатора уровня процветания);
— демонтаж и замена существующих систем страхования и пенсионной системы
… и много чего еще.
✔ Так что ж, если такая научная трактовка прошла рецензирование и опубликована в Nature Physics, — мы на пороге новой научной революции?
Полагаю, что это весьма возможно. Но решать не мне.
Моя же задача — всего лишь попытаться на простом языке объяснить, в чем суть крупнейшего прорыва человечества в понимании случайности.
И желательно, чтобы каждый из читателей мог проверить это на простом и интуитивно понятном примере. С которого мы и начнем.
Из прошлого в будущее много путей, но реализуется лишь один
«Учитывая ход времени, ваша способность играть в игру завтра зависит от последствий сегодняшних решений».
Оле Питерс
Bот уже 300 лет считается, что поток времени не имеет отношения к вероятности. Но это не так. На самом деле, существуют два типа вероятности: временная и ансамблевая. Проще всего понять разницу между ними на простом примере игры в орлянку. Эта простая игра хорошо иллюстрирует общепринятый способ мышления при оценке вероятности и принятия решений в рисковых ситуациях, зависящих от случайности.
Игра такова.
У меня $100 (это мой начальный баланс).
Я подбрасываю монету (она симметричная и бросаю ее без жульничества).
Если выпадает орел, я выигрываю 50% от моего текущего баланса.
Если выпадает решка, я теряю 40% текущего баланса.
Таким образом, если после 1го броска монеты выпадет орел, я выигрываю $50, а если решка, то потеряю $40.

С такими правилами игра выглядит весьма привлекательно, хотя и есть, конечно, некоторый риск.
Под риском понимается ситуация, когда, зная вероятность каждого возможного исхода, все же нельзя точно предсказать конечный результат. Но можно оценить риск и потенциальную выгодность игры. Дабы принять решение — играть в нее или нет.
Напомню.
Ожидаемое значение случайной величины (в нашем примере, очередной орел или решка) подсчитывается по формуле математического ожидания:
Е(х) = p1*х1 + p2*х2 + … + pn*xn
где р1, р2, … pn — вероятности каждого исхода, х1, х2, … xn — значения каждого исхода: либо прибавка 50% к текущему балансу, либо его сокращение на 40%.
Тогда, математическое ожидание денежного выигрыша после первого броска монеты, составляет (0,5*$ 50 + 0,5*$ — 40) = $5 или 5% прироста текущего баланса. Рассуждая дальше, матожидание денежного выигрыша после второго броска монеты составляет (0,5*52,5 + 0,5*$ -42) = $5,25. Еще 5% прироста текущего баланса.
Предполагается, что этот процесс с течением времени будет генерировать 5%-ную скорость роста денежного выигрыша. И если играть достаточно долго, эта скорость будет все более приближаться к своему расчетному значению 5%.
Теперь начинаю играть.

Желающие могут далее либо смотреть видео, на котором Оле Питерс рассказывает (по англ.) о ходе игры и обнаруживаемых поразительных сюрпризах;

либо читать далее эту главу, где поясняющих картинок будет даже больше, чем в рассказе Оле.
Игра в миллионе параллельных реальностей
Бросаю 5 мин (по 1 броску в минуту). Получилось вот что. Красная линия показывает состояние текущего баланса после броска. Первые 2 раза была решка, потом орел, снова решка и опять орел.

Пока что ожидаемого 5%ного роста дохода не видно. Проклятая случайность играет против меня. Это ничего. Нужно просто подольше поиграть, чтобы флуктуации случайности уравновесились. И никуда оно не денется, в среднем все придет к обещанным 5%.
Играю дальше еще 55 мин (все так же, по броску в минуту). Получилась 60-минутная серия бросков.

Был и в проигрыше, и в выигрыше. Но все равно, что-то тренда пока не видно. Все забивают флуктуации случайности. Не хай. Буду дальше играть, и все само образуется. Сделаю еще 9 таких же серий, чтоб всего было 10 серий по 60 бросков.

Кто-нибудь видит здесь хоть какой-то тренд? Я не вижу. Значит все еще мало бросали. Делаю еще 10 серий. Итого получаю 20 серий бросков по 60 раз.

От результатов начинает рябить в глазах. Но тренд на 5%ный выигрыш, хоть убей, не просматривается. Понимаю, что зря я на эту рябь смотрю и нужно просто посчитать средние поминутные значения по всем 20 сериям. Получается вот так.

Тренда пока не просматривается. Но я не сдаюсь. Делаю 1 тыс. серий и вычисляю для каждой минуты средние значения…
Тру-ту-ту-ту! Приз в студию! Вот что получилось.

Чем ни тренд? Жаль только в конце график почему-то вниз повалился. Надо еще больше серий сделать.
Делаю 1 миллион серий. И каков результат — загляденье!

Четкий линейный тренд с ростом дохода в 5%. Игра, как и подсказывала интуиция, выгодная. Нужно было лишь подождать, чтобы в результате многих бросков отфильтровался шум случайностей. Что и было получено.
Но постойте. Надеюсь вы понимаете, что на самом деле,
я не бросал монету 114 лет, чтобы сделать 1 млн. серий по 60 бросков в час.
Вместо этого я рассчитал средние значения по 1 млн. ансамблей, каждый из которых состоял из 60 бросков за час.
Каждый ансамбль имел свою траекторию, которая для простоты различия была покрашена в уникальный цвет, как было показано на картинке из 20 траекторий.
✔Но что означает тот факт, что полученное мною итоговое усреднение было сделано для 1 млн. траекторий?
Я как бы набрал 999999 студентов и одновременно с ними сделал 1 млн. серий, каждая из которых включала 60 попыток по одной в минуту?
Как будто каждый из нас делал свою серию в собственной параллельной реальности, а результат я просто усреднил по всем этим реальностям.
Но нет у меня никаких параллельных реальностей.
Кроме того, в некоторых параллельных реальностях (на части траекторий) я проигрался в ноль, не завершив серию. А ведь в жизни-то я так не смогу: если на одной траектории проигрался, просто возвращаюсь во времени назад и перехожу на более удачную траекторию.
Нет, это какой-то бред. Надо уходить от параллельных реальностей.
Но что получится, если я буду делать свои попытки один, — в необратимом потоке времени, так сказать, в единственной доступной нам реальности?
Игра в единственной существующей реальности
Начну, как и раньше, сделав 60 бросков.

Потом просто стану бросать дальше в течение суток.

По горизонтальной оси теперь откладываются не минуты, а часы. Зеленым цветом в левой части красного графика показана траектория 1го часа игры, вынесенная на вставку в правой верхней части рисунка.
Продолжаю играть все ту же единственную игру. Но черт побери! Я все больше и больше проигрываю. Начальные 100 баксов быстро растаяли до малых долей цента. Попробую играть целую неделю. Вдруг начнет везти.

Теперь по горизонтальной оси показаны дни. А результат становится все хуже и хуже. Флуктуаций, правда, становится все меньше. Но тренд однозначно направлен на безальтернативный проигрыш. Но я упорный. Буду играть целый год.

Теперь по горизонтальной оси уже месяцы. Флуктуации окончательно сгладились. Но результат ужасен.
✔В чем же дело? Почему получились две несравнимо разные картины?
В ансамблевом варианте, когда были усреднены 1 млн. игр, как бы сыгранных в параллельных мирах 1 млн. людей, получился ожидаемый выигрыш.
В единственной игре, сыгранной мною за целый год, я проигрался в пух и прах.
Получается, как будто:
— если играет большое количество людей (ансамблевой вариант), средний результат получается положительным (что не удивительно, т.к. ожидаемый выигрыш игры положительный);
— но если кто-то один достаточно долго играет в эту игру (временной вариант), он теряет почти все свои деньги.
Какой-то бред сумасшедшего получился!
Может ошибка какая вкралась?
Надо проверить оба варианта на симуляторе.
Проверка ансамблевого варианта
Желающие могут сами это сделать, воспользовавшись анимированным симулятором игры, запрограммированным Сидом Шанкером (правила в этой игре чуть-чуть численно отличаются: за орла и решку выдается не +50% и -40%, а +55% и -45%, но это принципиально ничего не меняет).
В ансамблевом варианте в игру играют 40 человек, и каждый бросает монету 20 раз. Начальный баланс у всех одинаковый — $100.
Вот перед вами итоги 4х игр (вы сами можете сгенерировать еще хоть 1000 подобных игр на симуляторе).

На вышеприведенной картинке показано для каждой из 4х игр:
траектории выигрыша двадцатки (больше на анимированном графике не умещается) наиболее успешных (по размеру итогового выигрыша) игроков;
сумма итогового выигрыша этой же «великолепной двадцатки» после последнего 20го броска (на анимированном графике симулятора, перемещая курсор, можно смотреть также все промежуточные результаты после каждого броска);
среднее значение итоговых выигрышей всех 40 игроков.
Что особенно интересно.
— Среднее значение выигрыша для всех игроков в конце игры (указано сверху слева), как правило, выше $100 (оно и понятно, игра же выгодная).
— Однако, как правило, в результатах получается огромный разброс. Почти всегда, один или два игрока выигрывают большие деньги, тогда как большинство теряют.
Например, в 1й (самой «несправедливой») игре, средний итог игры составил аж $754, но это большущее среднее получилось так:
игрок №23 огреб $28+ тыс.,
а игроки №№39, 37, 34, 32 (а также игроки 2й («омерзительной») двадцатки, продули почти все, имея к концу игры лишь по $7.
А в самой «справедливой» 3й игре, средний итог игры составил $118, а это скромное среднее получилось из такого разброса:
игроки №№35 и 13 огребли по $1279,
а игроки №№37, 34, 32, а также №№28, 22, 21, 18 остались после игры всего с парой десятков баксов (а игроки «омерзительной» двадцатки еще с меньшими суммами).
Возникает резонный вопрос.
✔С кем из игроков я должен себя ассоциировать при принятии мною решения?
И вообще:
— выгодная это игра или нет?
— стоит ли мне в нее играть?
Мне равняться на результат игрока №23, что огреб $28+ тыс. в 1й игре?
Или на его же результаты в играх с 2й по 4ю, где он сильно продул, не выйдя из «омерзительной» двадцатки?
Ведь ориентироваться на среднее между всеми игроками нет смысла: я же один буду играть и всего один раз, сделав 20 бросков монеты.
Попробую снова воспользоваться анимированным симулятором игры Сида Шанкера, чтобы проверить, что меня ждет если я буду долго играть один (временной вариант).
Проверка временного варианта
В этом варианте симулятора вы просто жмете на «Play» (на статичном рисунке ниже это клавиша в состоянии «Сброс»/«Reset», т.к. это скриншоты с анимации) и игра идет до бесконечности, совершая все новые и новые случайные броски монеты и, соответственно, увеличивая или уменьшая текущий баланс игрока.
Вот пример одной игры.

На верхнем графике показана траектория текущего баланса игрока до 65го броска монеты. Как видите, 35 бросков сказочно везло, что позволило на 33м броске довести выигрыш до $2 тыс. Но потом везение кончилось, и к 65у броску баланс устремился к нулю.
Подобный плачевный итог повторился в еще паре десятков игр, сыграных мною на симуляторе.
Вот 4 из них в качестве примера. Игры довольно длинные (количество бросков монеты: 158, 175, 652 и 872), чтобы не вкралось сомнение, будто их плачевный исход — плод недостаточно длинных серий бросков.

Увы. Исход у меня получился всегда один и тот же.
Были взлеты и были падения.
Но, в конечном итоге, мой баланс всегда стремился к 0.
Т.е. игра, в которой каждый ход имеет положительное ожидаемое значение выигрыша, в конечном итоге ведет к абсолютному проигрышу.
Вывод
Проверка на симуляторе подтвердила наш предварительный довольно нелогичный вывод.
В 2х вариантах этой игры получаются кардинально разные результаты.
✔Когда много людей играют в игру небольшое количество раз, происходит усреднение по ансамблю, и ожидаемый выигрыш положительный.
✔А когда один человек играет в игру много раз, происходит усреднение по времени, и ожидаемый выигрыш отрицательный (то есть неотвратимый проигрыш).

В ансамблевом варианте 1 млн. человек играли по часу в неких параллельных реальностях. В среднем у них получился устойчивый выигрыш. При этом, правда, большинство игроков из параллельных реальностей проиграли. Но зато один или двое из них сорвали большой куш. И этот куш столь велик, что, если сложить его с теми крохами, что остались у большинства, среднее значение выигрыша получится положительным.
Во временном варианте 1 человек играл целый год и проигрался в дым, поскольку у него была всего одна игра и откатить назад во времени (если вдруг проиграл) он не мог.
✔ Но как же такое может получаться — игра одна, а результаты разные?
Оказывается, ничего удивительного. Просто в данном примере мы столкнулись со случайной системой, являющейся неэргодичной.
Эргодичность
«Нет вероятности без эргодичности»
Нассим Талеб
Мы привыкли, что вероятность, применимая к группе людей (ансамблевая вероятность) и вероятность, применимая к одному человеку (временная) совпадают.
Если вы бросите игральную кость 100 раз, сколько раз выпадет шестерка? Нет сомнений, что где-то в районе 17 раз.
А если попросить 100 человек по разу бросить кость, то сколько шестерок в сумме у них выпадет? И опять нет сомнений, — тоже примерно 17.
Т.е. получается, что в примере с игральной костью среднее по времени и среднее по ансамблю получаются одинаковые, а в примере из предыдущего раздела поста — с бросанием монеты и +50%ным или -40%ным изменением баланса — они разные.
Объяснение этому отличию было предложено еще в 1884 великим австрийским физиком-теоретиком, основателем статистической механики и молекулярно-кинетической теории Людвигом Больцманом.
Он ввел новое понятие — эргодичность для процессов, в которых среднее по ансамблю и среднее по времени совпадают.
Такие процессы были названы эргодическими. Соответственно, процессы, в которых эти 2 средних не совпадают, были названы неэргодическими.
Это слово, являющееся определением важнейшего класса случайных процессов, столь редко в использовании, что Google на запрос «неэргодический» дает всего около 600 ссылок (для сравнения, на запрос «вероятность» выдается 63+ млн. ссылок — в 100 тыс. раз больше). И это соотношение таково, поскольку, на самом деле, лишь 1 человек из примерно 100 тыс. слышал, что бывают неэргодические случайные процессы. А их в реальной жизни пруд пруди, т.к.
сама жизнь по своей природе неэргодична,
— время в жизни необратимо, и каждый из нас живет в единственном варианте реальности, не предлагающем нам иных средних значений, чем среднее по времени.
Если мы, оценивая рискованность (привлекательность) какого-то своего действия (напр. инвестиции или ставки в игре случая), не заморачиваемся с вопросом эргодичности, это грозит нам печальным результатом. Как было показано в предыдущем разделе,
можно полагать ожидаемую доходность игры (или любого иного процесса, где правит бал случай) положительной, тогда как, на самом деле, она отрицательная.
Напомню уже известный вам рисунок.

Такое запросто может быть в жизни. Вы полагаете, что у вас будет гарантированный плюс (левый график), а вас ждет непременный минус (правый график).
✔ Но в чем же коренится столь коварная иллюзия?
✔ Что заставляет человека столь кардинально лопухнуться с оценкой перспектив, приняв неэргодический процесс за эргодический?
Причин, по большому счету, две.
Первая, — замена временной вероятности на ансамблевую.
В этой простодушной замене при оценке ожидаемой выгоды, среднее по времени просто заменяется на среднее по ансамблю. Это ловкий трюк, многим кажется чрезвычайно полезным, так как ансамбль средних значений, как правило, значительно проще и, главное, гораздо быстрее вычислять по сравнению со средним по времени. Ждать, когда последовательно произойдет множество событий, долго. А как говорил О.Бендер, — время, которое у нас есть, — это деньги, которых у нас нет.
Вот только выходит потом себе дороже. В итоге такой замены для неэргодических процессов (коих в жизни предостаточно) мы обрекаем себя на ошибочную оценку перспектив.
Другая причина — наличие в жизни необратимых последствий.
В результате этого,
для неэргодических процессов наблюдаемая в прошлом вероятность не применима к будущим процессам.
Нассим Талеб называет такие необратимые последствия «гибелью» — попаданием в экстремально поганую ситуацию, не подразумевающую восстановление.
Поясняя это, Нассим Талеб использует такой экстремальный пример, использованный им в качестве базового объяснения в книге «Одураченные случайностью».
Предположим, что шестеро людей играет в русскую рулетку: каждому по выстрелу и приз в $1 млн. долларов.

После шести выстрелов, скорее всего, пять из шести играющих останутся в выигрыше. Если использовать стандартный анализ выгоды и затрат, можно утверждать, что вероятность выигрыша у каждого из игроков составляет 83,33%, а «ожидаемый» средний доход в результате каждого выстрела составит около $833333. Но проблема в том, что при многократной игре в русскую рулетку (более одного прохода по всем стреляющим) кто-то непременно попадет на кладбище. И поэтому, ожидаемый доход… просто не вычисляем.
Этот пример запросто переносится на куда менее экстремальную игру в казино.

На рисунке показана разница между ситуациями, когда:
100 человек идут вечерком развлечься в казино, и кому-то, возможно, не повезет (верхний рисунок);
один человек ходит в казино каждый день в течение 100 дней.
В первом варианте нет никакой зависимости от каких-либо событий в прошлом. И потому привычное понимание вероятности (ансамблевой) здесь вполне применимо. А если кто-то из 100 пришедших проигрывает все, что имел, — это, при расчете средних значений, как бы происходит в одном из «виртуальных вероятностных миров», а во всех остальных «мирах» (где как бы играют другие 99 игроков) все нормально.
Второй вариант совсем иной. В нем вероятность зависит от прошлого. Идя в казино сотый раз человек имеет за плечами 99 предыдущих игровых вечеров. Поэтому:
здесь не только должна применяться другая вероятность — временная, вместо ансамблевой,
но и «гибель» — полный проигрыш человеком всего, что у него есть, — происходит отнюдь не в одном из «виртуальных миров», а в единственно существующем для него мире.
И естественно, что после «гибели» уже нет смысла рассчитывать ожидаемый доход от новых походов в казино, даже если «гибель» случилась в первый же вечер. Этой вероятности просто не существует, поскольку больше походов в казино уже не будет.
Ошибка неразличения 1го и 2го вариантов сохраняется в экономике, психологии и социальных науках с незапамятных времен.
А в наши дни это неразличение разных вероятностей при анализе больших данных (основанном на вероятности больших ансамблей) грозит еще большим масштабом заблуждений и ошибочных решений при:
оценке ситуаций,
выборе вариантов действий,
анализе поведения и пристрастий людей,
прогнозировании сценариев развития событий.
Т.е. по сути, это равносильно жизни людей в некой искаженной реальности, где оценка ими вероятности многих событий просто ошибочна.
Но люди привыкли. Ведь человечество живет в этой искаженной реальности уже около 300 лет, с тех пор, как пути ансамблевой и временной перспектив разошлись.

Как видно из рисунка, за обе перспективы (ансамблевую и временную) топили многие великие умы.
Но в итоге, к концу 2019 мир живет все в той же искаженной реальности, изобилующей старыми парадоксами и новыми ошибками.
Рассмотрим чуть подробней конкретные последствия подобных ошибок.
Цена искаженной реальности
«Экономика так и не состоялась, как наука, поскольку мы должным образом так и не определились с ее основанием. Если в экономике никогда не было Галилея, как же здесь могут появиться Ньютон или Эйнштейн?»
Джеффри Уэст
Вынесенные в эпиграф слова Джеффри Уэста, на мой взгляд, исчерпывающе описывают состояние современной экономики, как науки.
Экономика — это наука.
Но ее уровень сейчас примерно таков, как в физике был до Галилея.
Причина же этого в зыбкости и неопределенности основ этой науки — оценки выгоды и рисков экономической деятельности.
Сегодняшнее управление рисками часто полагается исключительно на инвесторов, определяющих свои предпочтения в отношении риска через функцию полезности без явного учета влияния времени.
Литература по управлению капиталом и управлению рисками в значительной степени использует комбинация средних значений ансамбля и полезность, пренебрегая временем или в лучшем случае инкапсулируя его эффекты в функции полезности. При таком подходе необратимость времени, непоколебимая физическая мотивация воздержания от чрезмерного риска, заменяется произвольно определяемым риском предпочтения. После создания соответствующих академических рамок (примерно с 1970-х годов), нормативные ограничения, которые были в значительной степени основаны на здравом смысле, были постепенно ослаблены.
В итоге, ранние математические методы, разработанные в экономике в 17 и 18 веках, по-прежнему лежат в основе многих проблем, стоящих перед современной теорией экономики. Их нужно менять, исправляя наивные взгляды на случайность.
Новая теория экономики должна учитывать понятие эргодичности, разработанное в 20-м веке и без которого немыслима современная физика.
Так почему же это не делается?
Прямолинейный Нассим Талеб винит тупость и упертость экономистов. Более политкорректные специалисты объясняют это мотивацией ключевых акторов, заинтересованных, чтобы ситуация не менялась.
Страховщики заинтересованы продолжать свой немалый бизнес. А при переходе к «эргодической экономике» его можно будет закрывать. Как минимум в том виде, в каком он существует сегодня.
Правительства заинтересованы продолжать балаган с пенсионными системами. А при переходе к «эргодической экономике» они просто накроются медным тазом, в связи с осознанием их ненужности.
Международные эксперты, как и правительства всех стран, заинтересованы продолжать морочить людям голову, измеряя рост благосостояния в стране показателями ВВП и ВВП на душу населения. А при переходе к «эргодической экономике» всем станет понятно, что этот показатель имеет весьма косвенное отношение к росту благосостояния страны, ибо его довольно просто увеличить, сначала выкопав котлован на полстраны, а затем его закопав.
Богатая «элита» заинтересована продолжать объяснять растущее имущественное неравенство всем, чем угодно, но не тем, что иначе быть просто не может при современном устройстве экономики, где правит «закон Матфея». А при переходе к «эргодической экономике» все псевдо-объяснительные уловки вылезут наружу, и потребуются совсем иные методы и механизмы выравнивания экономического неравенства.
Похожая картина с мотивацией ключевых акторов, заинтересованных, чтобы ситуация не менялась, царит в социологии, психологии и прочих науках, создающих теории поведения и деятельности людей в условиях реальной жизни.
Ведь как я уже писал выше.
Жизнь, сама по себе, неэргодична.
Она неповторима и нетиражируема в других вероятностных реальностях, протекая в необратимом потоке времени.
И, что самое интересное, — свойство чувствовать разницу между эргодическими процессами и неэргодическими в вероятностном пространстве жизни, встроено в нас, подобно чувству ориентации в окружающем нас 3х мерном пространстве.
В этом году было доказано —
люди интуитивно различают эргодические процессы от неэргодических.
Экспериментальная проверка показала, что, вопреки современной науке, люди отказываются от стратегии линейной оценки полезности, когда сталкиваются с процессами с мультипликативной динамикой (как в примере с монетой, где выигрыш оценивался мультипликативно — в процентах от текущего баланса). При смене динамики процесса с аддитивной (выпал орел — получи $50, выпала решка — отдай $40) на мультипликативную, люди, как показал эксперимент, интуитивно переходят на логарифмическую оценку полезности на (см. рис. ниже).

На этом рисунке показано, что, в зависимости от динамики азартных игр (мультипликативной или аддитивной) люди меняют свою стратегию оценки риска, исходя:
либо из оценки логарифмической полезности — для мультипликативной (красной) динамики игры,
либо из оценки линейной полезности, для аддитивной (синей) динамики игры.
Этот эксперимент убедительно показал, что эволюция встроила в человека верную оценку рисков в плане выгодность/невыгодность. Куда более верную, чем навязывают ему современные экономические теории, заодно объясняя, что он — дурашка и не может по своей природной иррациональности сделать правильный выбор.
✔ Так чем тогда экономика отличается от религии, если оказывает большее уважение к авторитету, чем к реальности?
Великий Л.Д.Ландау писал, что
науки делятся на естественные, неестественные и противоестественные.
Противоестественные — это те, что убеждают нас в представлениях, не соответствующих реальности.
Так не пора ли, наконец, перевести экономику и прочие науки, не признающие эргодичность в жизни людей, из класса противоестественных в класс неестественных наук, где они заняли бы свое достойное и заслуженное место.
Ведь это возможно. Единственное, что требуется, как пишет в декабрьской редакционной статье журнал Nature Physics, — выйти за рамки привычного «среднего мышления». И, похоже, что время для этого пришло: Time to move beyond average thinking.
И тогда, впервые за 300 лет, наш мир перестанет быть искаженным, а наши модели, наконец, совпадут с реальностью.

Источник

]]>
http://www.so-l.ru/news/y/2020_01_11_300_let_neergodichnosti Sat, 11 Jan 2020 11:14:44 +0300
<![CDATA[Работа и фриланс]]>

Сегодня творческие профессии — одни из самых востребованных. И пока «заводы стоят», креативный класс испытывает на себе все преимущества и недостатки капиталистической экономики, а призрак «нового пролетариата» уже появляется в умах западных исследователей. «Теории и практики» поговорили с голландским социологом Паскалем Гиленом о его концепции Flat Wet World, главных характеристиках постфордистского общества, плохих сторонах работы на фрилансе и о том, как выжить во времена репрессивного либерализма.
— Что вы имеете в виду под термином «плоский влажный мир» (flat wet world)?

— Я использую эту метафору, особенно влажности, потому что апеллирую к настоящему моменту, в частности к экологии. Мы все знаем, что климат меняется, вода поднимается. Сейчас состояние мира можно описать как без пяти двенадцать: все знают, что нужно делать — об этом не только ООН рассказывает, многие институции делятся своими исследованиями — но никто ничего не делает. Это следствие репрессивного либерализма и агрессивного капитализма, больше и больше людей, особенно фрилансеров, чувствуют это. Я вижу, что многие хотят получить постоянную работу и готовы пожертвовать своей мнимой свободой. Творческий труд даже сейчас в большинстве случаев — дешевый и нестабильный, фрилансеры не имеют социального обеспечения, не могут себе позволить выражать собственное мнение, потому что им нужны заказы. Наступит момент, когда вода поднимется выше рта, и мы вынуждены будем найти остров, который будет выглядеть как сообщество, где станет возможным самоорганизоваться и создать новые формы работы и социального взаимодействия.

Пока господствует постфордистская экономика, главными характеристиками работы будут нефиксированный рабочий график, высокая мобильность людей и идей, гиперкоммуникация, гибкость и особая заинтересованность рынка в творчестве и успешности. Я не знаю, сколько мы продержимся: некоторые люди утонут, другие смогут организовать жизнь по-новому.

«Не имея постоянной работы вы лишаете себя возможности что-то оценивать»

Работники креативных индустрий не верят в то, что «Arbeit macht frei», а считают, что «freiheit macht arbeit», свобода дает труд. Все работают от проекта к проекту, перемещаются по миру, как бы следуя за деньгами, и нигде не задерживаются больше трех лет. Экономическая миграция — это как серфинг. С одной стороны, подобное устройство облегчает процесс реализации проектов, потому что все друг друга знают, но с другой, разрушает социальные связи — дружбу, соседство, семью в традиционном представлении. И делает мир плоским, потому что общий нетворкинг является проводником одних и тех же культурных трендов и идей.

— То есть вы хотите сказать, что целая армия людей, которые считают, что они работают тогда, когда хотят и где хотят, убеждают всех, что они свободны, на самом деле не свободны вовсе?

— Это и есть парадокс. Они думают, что свободны, но отсутствие постоянного контракта заставляет их работать больше. Все фрилансеры очень зависимы от других людей и в особенности от того, что называется нетворкингом — нужно быть все время на виду и со всеми знакомиться, ходить на вечеринки и открытия, чтобы найти новые проекты.

Как пример я часто привожу молодых девушек-дизайнеров в Лондоне — они проводят 40% своего времени в местах, где необходимо быть, чтобы их видели и замечали, что дает возможность получать работу. Если же они теряют эту возможность, особенно когда появляются дети, количество их заказов уменьшается. Конечно, сейчас женщины уже не так привязаны к дому, но все равно это сильное ограничение, потому что забота о детях и о муже, хоть это и клише, серьезно влияет работу в случае если женщина предпочитает работать на себя. Сюда же можно добавить болезни, творческий кризис, старость — от этого никто не защищен.

— То есть вы против фриланса?

— Не совсем, но я бы не назвал данный вид организации труда хорошим. Этот социальный статус в последнее время активно промоутируется частными компаниями и даже на государственном уровне. Почему? Все просто — это дешевле. Но вы никогда не можете доверять фрилансеру — у него временный контракт с краткосрочными обязательствами. Конечно, я могу договориться о выполнении какой-то работы, но я не могу положиться на него в долгосрочной перспективе, и даже сам фрилансер не может доверять самому себе, просто потому, что ему нужно зарабатывать деньги. И когда ему предлагают высокооплачиваемую работу, пусть и противоречащую его убеждениям, финансовая необходимость заставит его выполнить ее. В отсутствие крупного предприятия, гарантирующего стабильность, статус фрилансера куда более рискованный, чем у рабочих и корпоративных служащих организационной эпохи.

Важно отметить, что в Европе все больше школ приглашают профессоров не на постоянную работу, а прочитать какой-то курс. Это плохо для университетов, потому что у преподавателей больше нет ответственности за организацию учебного процесса в перспективе нескольких лет. Приглашенные профессора получают деньги только за те два часа, которые они ведут — остальное их не беспокоит. Это делает невозможным развитие образовательной системы в большую структуру с каким-либо видением будущего. В случае, если все будут фрилансерами, нас ждет что-то вроде полной анархии, не очень поддающейся управлению. Исключение составят те, кто обладает властью и деньгами, потому что они могут играть в пинг-понг этими людьми и манипулировать всей системой, потому что они знают, что фрилансерам нужны деньги.

Я иногда делаю работу на фрилансе, но у меня есть мой пожизненный контракт в университете в Бельгии — это меня всегда защищает, поэтому я могу выбирать, на что я соглашаюсь, а на что — нет. Я могу быть критично настроенным даже по отношению к своему университету, если они захотят меня уволить, у меня есть профсоюз, который меня защищает. В прошлом шли серьезные бои против такого рода бюрократии, чтобы люди не сидели всю жизнь на одном месте, ничего не делая, но это клише — сегодня это единственный вариант иметь возможность быть критично настроенным. Не имея постоянной работы вы лишаете себя возможности что-то оценивать.

— Существует ли какая-то система защиты людей, которые работают в креативной индустрии?

— Нет, и это большая проблема этой индустрии, ее серьезное отличие от автомобильной или химической промышленности. Творческие люди часто не имеют хорошей социальной базы, и я знаю, что для них «союз» или «профсоюз» — плохое слово, они не вступают в синдикаты. Многие художники против того, чтобы быть в профсоюзе или сомневаются в его необходимости.

Работодатели в креативной индустрии играют не с экономическим, а с символическим капиталом людей. Они предлагают интересную работу, но говорят, что не смогут платить много, и делают акцент на том, что данный артистический проект или журналистский текст поможет сделать ваше имя заметнее и получить другую работу, которая будет лучше оплачиваться. Креативный класс соглашается на эту работу, потому что у них есть ощущение будто они вкладывают в будущее. И все культурные индустрии, даже на самом высоком уровне, где, как нам кажется, люди хорошо зарабатывают, играют в эту игру. Это своего рода эксплуатация рабочих, но, конечно, немного в другом ключе, работодатели могут поступать так именно потому, что фрилансеры не любят синдикаты. Это также проблема профсоюзов, потому что они не могли ожидать таких условий работы в постфордистском обществе и не подготовились к ним.

В Бельгии одно время шла серьезная борьба за статус художников. Уровень социального страхования не был определен, потому что они все уверены в том, что их карьера уникальна и работа индивидуальна, а синдикаты не понимают, как объединить этих людей. Все больше специалистов в креативной индустрии, как и те, кто работает в образовании, как я, например, имеют контракт только на два или три года. Профсоюзы должны найти новую форму объединения этих людей, что важно, так как это борьба за базовый доход для всех.

«Капитализм нуждается в этом, потому что он все себе подчиняет — публичные пространства, школы, образовательные системы коммерциализируются, креативность ставится на службу рынку»

Этот фиксированный минимум необходим, потому что все фрилансеры работают по формуле «много денег и много проектов», но в какой-то момент интерес к тому, что они делают, может пропасть или они будут работать так много, что перегорят, а им нужно время, чтобы перезагрузиться, взять время на исследования и свое развитие, которые так важны для креативной работы. Процессы размышления и поиска идей — это моменты в карьере, когда творческий человек не зарабатывает деньги, и у него должна быть какая-то фундаментальная база. Пусть это будет условная цифра 800 евро в месяц, не обязательно так жить всегда, этого достаточно, чтобы переждать творческий кризис.

— Это означает, что креативному классу нужно государство и нужно правительство, которое бы ему покровительствовало. В таком случае, что не так с Флоридой, вы часто его критикуете в своих работах.

— Креативная сцена крайне привлекательна для внешних агентов, таких как руководители компаний и политики. Она не только стимулирует местную экономику и выводит город на мировой рынок, но еще — и это особенно важно — обнаруживает биополитическую этику, которая сегодня приносит экономическую прибыль. Проблема мне видится в том, как идеи Ричарда Флориды используются современными политиками: он гораздо более критично настроен по отношению к креативному классу, он говорит в своих работах о теневой стороне креативных индустрий, указывает на их проблемы. Только пассажи из его книг, тиражируемые политиками, вовсе не эти — власти надевают всем розовые очки и двигаются в другом направлении, чем Флорида советует.

Второй важный нюанс — это то, как Флорида говорит про креативные индустрии. Он исследует большие города, как Москва, Сидней, Нью-Йорк, Лос-Анджелес, но не какой-нибудь Гронингем, где живет 250 тысяч человек, или Антверпен с 500 тысячами жителей. Креативные индустрии и их правила работают в метрополиях — Флорида не делал исследований маленьких городов, но в Нидерландах, например, в государственных документах таких крошечных городов как Гнерке (15 тысяч жителей) они цитируют Флориду, хотя там нет креативной индустрии как таковой. В современном мире есть несколько вариантов экономики, Флорида верит в то, что экономика работает правильно только в случае капитализма — в системе, работающей на аккумуляции, то есть накоплении. Следовательно, его исследования только для него и работают. Эта форма несет идею того, что нужно постоянно стимулировать покупки, стараться из мест, вещей и даже людей произвести стоимость. Самый близкий пример можно найти у Айн Рэнд, ее герои пытаются из любовных отношений сделать коммерческие отношения, все измерить в деньгах.

Капитализм нуждается в этом, потому что он все себе подчиняет — публичные пространства, школы, образовательные системы коммерциализируются, креативность ставится на службу рынку. Этой системе нужно постоянно расти, и это проблема капитализма — он постоянно захватывает новые места, области не только общественной, но и частной жизни. Так случилось и с креативностью. Творчество было одной из областей, которая еще 30 лет назад вовсе не являлась экономическим благом. Сегодня нам это представляется чем-то заложенным в системе — идеи стали коммерческим продуктом, но так не было во времена Форда — невообразимо было, что деньги можно зарабатывать разговаривая. Ричард Флорида — хороший пример. Вы знаете, сколько он спрашивает за лекцию?

— Нет.

— За свою речь он просит от 30 до 50 тысяч долларов. И это цена за то, чтобы присутствовать, говорить вещи, которые можно прочитать в его книгах или в интернете найти, но ему готовы платить за присутствие. Эта нематериальная вещь — быть видимым — ценится высоко, и это то, что делает капитализм — он старается схватить воздух и дать ему цену. Эта система промоутируется и Флоридой, и еще большим количеством людей на планете. Я готов ему противостоять, когда он говорит: «Вы должны капитализировать креативность в городе, и это хорошо». Я с этим не согласен, неплохо иметь креативность в городе, но она должна быть организована совсем по-другому. Сделать ее результаты общими, сделать их бесплатными, структурировать процесс так, чтобы заложить в основу городских структур принцип, когда люди делятся знаниями, строят экономику, основанную на дарении.

—Вы как раз это и реализуете в своей издательской деятельности?

— Это двойственно. Я получил 2800 евро за то, чтобы приехать в Москву и прочитать здесь лекции — тут работает система Флориды — мне заплатили за присутствие. Я получаю компенсацию за свое время, а организации стараются построить креативный коммунизм. Так как я не фрилансер, я могу использовать эти деньги, чтобы бесплатно отдать свои книги студентам. Мое издательство — совершенно коммерческая структура, издатель всегда старается перебороть мое желание бесплатно раздавать книги и строит процесс следующим образом: мы должны заработать определенную сумму денег, чтобы покрыть расходы и получить прибыль, а после этого я могу делать с тиражом что хочу — так я стараюсь перевернуть систему.

— Если попытаться спрогнозировать ближайшее будущее, то как мы будем работать?

— Можно даже не быть критиком Ричарда Флориды: он и сам это упоминал, что на Западе все одержимы идеей креативности, желанием делать что-то классное и творческое, заниматься нематериальным трудом. Правда такова, что нам по-прежнему нужны будут машины, фермеры, чтобы выращивать еду, кому-то нужно будет делать вещи, но это станет менее значимо. Производство материальных продуктов переносят в страны с низкими налогами и маленькими зарплатами рабочих. Постфордизм трансформирует труд и для этих людей: все фермеры должны стать биофермерами, все кофейни — кооперативами и так далее. Я считаю, что нужно быть креативным, чтобы иметь индивидуальность, каждый креативен в том, что он делает. Например, моя домработница очень творчески подходит к процессу уборки — она думает о том, как сделает работу, не только о чистоте, но и о времени, которое она на эту работу тратит, и всегда старается сделать ее лучше. Она очень гордится тем, что она делает, и тем, что она изобретает для улучшения этого, казалось бы простого процесса. Она нуждается в своей креативности, потому что именно это дает ей веру в то, что она личность и она формулирует себя — она не любит это, но предпочитает другое. Творчество дает людям различия между друг другом, помогает узнавать о себе и уважать себя. Нужно быть творческим, чтобы быть человеком. И это фундаментальная вещь, это не про большие полотна в музеях, а про индивидуальность.

В какой-то степени сегодня креативность тоже становится форматом, но масс-медиа, например, продолжают промоутировать образ «обычного человека». Это кто-то из нижней границы среднего класса, человек, который не любит искусство, не интеллектуал, неудачник, пьет пиво и смотрит футбол. Этот типаж есть во всех телевизионных программах, он использует терминологию «Интеллектуальный мусор, который я не понимаю. Что этот художник хотел сказать?». Это дает своего рода престиж среднему человеку. Под этот формат легко найти спонсоров, его просто транслировать — формулировать идеи и формировать образы. Без паранойи, но это очень функционально для политиков-популистов, когда люди так думают. Это прямой электорат, который легко за них проголосует, как только будет сформулировано близкое им сообщение, поэтому Берлускони так долго был у власти в Италии — он был против искусства. Я думаю, это также очень сильно служит новому либеральному мышлению: когда все имеют те же привычки и интересы, становится очень легко делать форматные продукты для них. Это средние люди, которым легко набить потребительскую корзину тем, что предприниматели хотят продать. Сложно делать продукты для элиты и для исключений, а для масс — легко.

«Будьте ленивыми и не выдавайте все свои мысли разом, во всяком случае, не продавайте их, а используйте по-другому — это стратегия, которой можно следовать»

— Находите ли вы, что в образовании происходит то же самое, оно становится рынком и продуктом массового потребления?

— Действительно, это то, что сейчас происходит в образовании — система все больше и больше ориентируется на среднестатистического студента. Мне нужно как профессору понимать, в каком ключе подавать информацию, чтобы большая часть студентов приходила на ваши лекции. Если они не будут приходить, то у меня не будет возможности читать этот курс. Когда я поступал в университет, то 70% студентов не переходили на второй курс, и это было нормально. В начале первого учебного года профессор приветствовал около 400 студентов на факультете социологии, и это был большой факультет, он нам сразу сказал, что на втором году из нас останется только 100–150 человек. Это было что-то вроде крысиных бегов, потому что нужно было учиться старательно, и это было по-настоящему сложно. Сейчас, когда я преподаю в этом же университете и когда приветствую студентов в первый день учебы, то говорю, что 20–30% не перейдут на второй курс. Если эта цифра будет больше, то руководство университета укорит меня в том, что я слишком строг к учащимся. В итоге я вынужден буду дать им большую оценку. Сегодня это так устроено — университеты должны поставлять больше студентов на рынок, чтобы зарабатывать, ведь платят за каждого студента. В этом отношении большинство преподавателей занимается коррупцией системы — они даже не идут по усредненной программе, а упрощают ее.

— Что поможет нам выжить в условиях репрессивного либерализма?

— Моя формула: от биосилы — к биополитике. Будьте ленивыми и не выдавайте все свои мысли разом, во всяком случае, не продавайте их, а используйте по-другому — это стратегия, которой можно следовать. Ответить на вопрос, когда мы дойдем до точки невозврата, я не могу, но точно знаю, что нам всем нужно замедлиться! Одна из причин финансового и экономического кризиса — мы очень продуктивны, мы сверхпродуктивны. Перепроизводство в Европе и Америке очень велико, и мы даже не отдаем эти продукты Африке, и это ужасно.

Less is more в этом случае. Нам стоит подумать о том, как сохранить себя, и мы должны стать ленивее, чем сейчас. Когда я говорю это, то имею в виду то, что нужно дать себе время для развития новых идей. Может быть, вы будете счастливы, что вам какое-то время ничего не нужно делать, это как воскресенье, которое повторяется каждый день, но потом вам станет скучно и вы станете делать что-то совершенно новое и интересное для вас самих. Медленное время — это единственное время, когда вы можете начать думать концептуально и выдавать новые идеи.

Источник

]]>
http://www.so-l.ru/news/y/2020_01_09_rabota_i_frilans Thu, 09 Jan 2020 07:23:41 +0300
<![CDATA[Конец капитализма уже начался. Что дальше?]]>

Мы и не заметили, как вступили в посткапиталистическую эпоху. Какой она будет, пытается представить автор новой книги Postcapitalism, экономист Пол Мейсон.

Мы и не заметили, как вступили в посткапиталистическую эпоху. В ее центре — информационные технологии, новые подходы к работе и экономика совместного пользования. Старые методы не исчезнут еще долго, но пришло время снова поговорить об утопиях, считает Пол Мейсон, автор новой книги Postcapitalism и редактор экономики BBC. Вот его программная статья в The Guardian, которая наделала в последние дни немало шума.

Красные флаги и распевки маршей партии СИРИЗА во время греческого кризиса, а также ожидание национализации банков на время возродили мечту XX века о вынужденном уничтожении рынка сверху. В течение большей части XX столетия именно так левые мыслители представляли себе первый этап экономики после капитализма. Эту силу к рынку применит рабочий класс — либо на избирательных участках, либо на баррикадах. Его рычагом станет государство, и частые эпизоды экономического краха предоставят для этого возможность.

Однако в последние 25 лет крах потерпел именно проект левых. Рынок уничтожил плановую экономику, индивидуализм заменил собой коллективизм и солидарность, а резко расширившаяся рабочая сила мира выглядит как «пролетариат», но уже не мыслит и не ведет себя как таковой.

Если вы претерпели все это и при этом не любите капитализм, это был травматический опыт. Но между тем технологии создали новый выход, который остаткам старых левых — и всем, на кого они производили впечатление — придется принять или погибнуть от него. Оказывается, капитализму положат конец не насильственные методы, а нечто более динамичное, которое уже существует, пусть и незримо, в старой системе и которое пробьется наружу и перестроит экономику вокруг новых ценностей и моделей поведения. Я называю это посткапитализмом.

Замену капитализма посткапитализмом — как было и с феодализмом 500 лет назад, — ускорят внешние шоки. Как и в прошлый раз, новая экономика сложится под влиянием нового типа человеческого существа. И это уже началось.

Посткапитализм стал возможен из-за трех фундаментальных перемен, которые принесли миру информационные технологии в последние 25 лет. Во-первых, они снизили потребность в труде, размыли границы между работой и свободным временем и ослабили связь между работой и оплатой труда. Грядущая волна автоматизации, которая сейчас затормозила из-за того, что наша социальная инфраструктура не может справиться с ее последствиями, кардинально снизит объем требуемой работы — требуемой не только, чтобы выжить, но и чтобы обеспечить всем достойное существование.

Во-вторых, информация разъедает способность рынка правильно формировать цены. Дело в том, что рынки строятся на дефиците — а информация сейчас в избытке. Защитный механизм этой системы — формирование монополий, гигантских технологических компаний, причем в масштабе, невиданном в последние 200 лет. Однако они не смогут просуществовать долго. Такие фирмы строят бизнес-модели и повышают свою стоимость, приватизируя информацию, производимую обществом, и поэтому их корпоративное здание хрупко — оно находится в противоречии с самой базовой потребностью человечества: свободно пользоваться идеями.

В-третьих, мы наблюдаем спонтанный рост совместного производства: появляются товары, услуги и организации, которые больше не следуют диктату рынка и менеджерской иерархии. Крупнейший информационный продукт в мире – Wikipedia – создается добровольцами бесплатно, что упраздняет бизнес энциклопедий и предположительно лишает рекламную индустрию доходов в размере $3 млрд в год.

В нишах и ямах рыночной системы огромные части экономики начинают двигаться в другом ритме. Параллельные валюты, банки времени и самоуправляемые пространства множатся повсюду, хотя экономисты их почти не замечают. И часто это прямое следствие развала старых структур в посткризисном мире.

Но эту новую экономику находят только те, кто ее тщательно ищут. В Греции, когда народные некоммерческие организации стали искать кооперативы по организации питания, альтернативных производителей, параллельные валюты и местные системы обмена, они обнаружили более 70 значительных проектов и сотни более мелких инициатив, от совместной езды на машине до бесплатных детских садов. Для мейнстримной экономической науки это редко представляется экономической активностью. Но эти коллективы торгуют, пусть и неэффективно, валютой посткапитализма: свободным временем, сетевой активностью и бесплатными вещами. Кажется, на такой слабой, неофициальной и даже опасной вещи нельзя построить настоящую альтернативу глобальной системе. Но так же относились к деньгам и кредиту в XIV веке.

Новые формы владения, кредитования, новые юридические контракты: за 10 лет возникла целая бизнес-субкультура, которую медиа окрестили «экономика обмена». Я уверен, что это путь к выходу — но только если эти микропроекты будут лелеять, продвигать и защищать, если работа правительств кардинально изменится. И должно измениться наше отношение к технологии, к собственности и к труду. Чтобы, создавая элементы новой системы, мы могли сказать себе и другим: «Это уже не просто мой механизм выживания, способ скрыться от неолиберального мира — это новый способ жить, формирующийся сейчас».

Кризис 2008 года снизил на 13% общемировое производство и на 20% — глобальную торговлю. Глобальный рост стал отрицательным — а ведь рост меньше 3% в год и так считается рецессией. На Западе возникла депрессия более долгая, чем в 1929-1933 годах, и даже сегодня масса экономистов тревожатся по поводу возможной долгосрочной стагнации.

Пока из решений предлагаются жесткая экономия плюс избыток денежных средств. Но это не работает. В наиболее пострадавших странах разрушена пенсионная система, пенсионный возраст поднимается до 70 лет, а образование приватизируется настолько, что выпускников ждет перспектива пожизненного долга. Услуги разваливаются, инфраструктурные проекты останавливаются.

Даже сегодня многие люди не понимают истинный смысл этой «жесткой экономии». Это не восемь лет сокращения издержек, как в Британии, это даже не та социальная катастрофа, которая случилась с Грецией. Это означает снижение зарплат, социальных выплат и качества жизни на Западе в течение десятилетий, пока они не сравняются с растущими стандартами жизни среднего класса в Китае и Индии.

Между тем в отсутствие альтернативной модели складываются условия для нового кризиса. Реальные зарплаты упали или стагнируют в Японии, на юге еврозоны, в США и Британии. Вновь сложилась теневая банковская система, теперь она обширнее, чем в 2008 году. А 1% самых богатых становится еще богаче. Неолиберализм превратился в систему, запрограммированную на постоянные катастрофические провалы. Сломалась 200-летняя схема промышленного капитализма, при которой экономический кризис порождает новые формы технологической инновации, выгодные для всех. Прежде сила организованного труда вынуждала предпринимателей и организации больше не возрождать устаревшие бизнес-модели, а придумывать новые формы капитализма. Сегодня со стороны рабочей силы такого давления нет.

В результате значительная часть предпринимательского класса превратилась в неолуддитов. Перед ними возможность создавать лаборатории для секвенирования генома, а они открывают кофейни и химчистки.

Сегодня нас окружают не просто умные машины, но новый слой реальности, сконцентрированный на информации. Самолет управляется компьютером, он разрабатывался, тестировался и виртуально производился на компьютере миллионы раз, и он отсылает разработчикам информацию в реальном времени. Люди на борту — если им повезло — сидят в интернете. С земли он выглядит такой же металлической птицей, как в эпоху Джеймса Бонда. Но сегодня это одновременно и умная машина, и узел в сети. Он производит информацию.

Но чего стоит вся эта информация? В бухгалтерии нет ответа на этот вопрос: интеллектуальная собственность сегодня оценивается бухгалтерами лишь на основании догадок. Для этого понадобится форма отчетности, которая включает неэкономические выгоды и риски. Что-то испорчено в нашей логике — в том, как мы оцениваем самую важную вещь на свете.

Великий технологический прорыв начала XXI века состоит не только в новых предметах и процессах, но и в том, что старые приобретают интеллектуальное качество. Информационная составляющая продуктов становится более ценной, чем физические вещи, из которых их производили. Но это ценность в смысле полезности, а не в смысле стоимости актива или обменной ценности. Это глубоко некапиталистическая логика.

Во время и сразу после Второй мировой экономисты рассматривали информацию исключительно как «общественное благо». Правительство США даже постановило, что нельзя извлекать прибыль из патентов — только из самого производственного процесса. Потом мы начали понимать интеллектуальную собственность. В 1962 году экономический гуру Кеннет Эрроу сказал, что в свободной рыночной экономике цель изобретения — создание прав интеллектуальной собственности.

И это проявляется во всех моделях цифрового бизнеса: монополизировать и защитить данные, захватить свободно обращающиеся социальные данные, созданные благодаря взаимодействию пользователей, направить коммерческие силы в те области производства данных, которые раньше были некоммерческими, выискивать прогностическую ценность в существующих данных — главное, чтобы никто, кроме корпорации, не мог воспользоваться этими результатами. А это, с другой стороны, означает, что экономика, построенная на полном использовании информации, нетерпима к свободному рынку и абсолютным правам интеллектуальной собственности.

Последние 25 лет экономика пыталась справиться с этой проблемой: все мейнстримовые экономические теории опираются на состояние дефицита, но самая динамичная сила в нашем мире — это сила изобилия, которая хочет быть свободной. Я видел попытки экономистов и бизнес-гуру сформулировать рамки, в которых будет понятно экономическое развитие, основанное на изобилии принадлежащей всему обществу информации. Но вообще-то их уже придумал один экономист XIX века. Его звали Карл Маркс.

Левые интеллектуалы 1960-х признают, что один текст Маркса «подрывает все серьезные мыслимые до сих пор интерпретации Маркса». Этот текст называется «Фрагмент о машинах». В нем Маркс воображает экономику, где главная роль машин — производить, а главная роль людей — надзирать за ними. В такой экономике главной производительной силой будет информация. Производительная сила автоматизированного ткацкого станка, телеграфа или парового локомотива не зависела от количества труда, затраченного на их производство. Она зависела от состояния знаний в обществе. Организация и знания вносили больший вклад в производительную силу, чем работа по изготовлению машин и управлению ими.

Это революционное заявление. Оно предполагает, что как только знание становится производительной силой, главный вопрос уже не в том, как соотносятся прибыль и зарплаты, а в том, кто контролирует «силу знания». В экономике, где машины выполняют большую часть работы, знание, запертое внутри машин, должно стать «социальным», писал Маркс. Он представлял «идеальную машину», которая существует вечно и не стоит ничего. Такая машина не добавляет издержек в процесс производство и быстро снижает цену, прибыльность и трудозатраты во всем, к чему прикасается. Если исходить из того, что софт — это машина, и что объемы памяти, пропускной способности и процессорной мощности стремительно снижаются, понятна ценность идеи Маркса. Нас окружают машины, которые не стоят нам ничего и могут — если мы захотим — существовать вечно.

В этих рассуждениях, опубликованных только в середине XX века, Маркс представлял, как информация будет храниться в неком «общем интеллекте» — когда все люди на Земле соединены общим социальным знанием, и каждое обновление этого знания приносит пользу всем. Это нечто похожее на информационную экономику, в которой мы живем.

И Маркс считал, что существование такого феномена покончит с капитализмом.

Посткапиталистический сектор, вероятно, будет сосуществовать вместе с рыночным сектором еще много десятилетий, но большие перемены уже происходят. В них будут участвовать государство, рынок и совместное производство за пределами рынка. Но чтобы это произошло, весь «левый проект», от протестных групп до мейнстримных социально-демократических и либеральных партий, должен перестроиться. И как только люди поймут логику посткапиталистического перехода, такие идеи больше не будут собственностью левых — они будут основой нового движения, для которого понадобятся новые ярлыки.

Кто этого добьется? Раньше левые считали, что рабочий класс. Больше 200 лет назад радикальный журналист Джон Телуолл предупреждал тех, кто строил в Англии фабрики, что они создают новую и опасную форму демократии: «Каждая крупная мастерская и мануфактура — своего рода политическое общество, которое не может заставить замолчать никакой акт парламента, и которое не может распустить ни один магистрат».

Сегодня все общество — фабрика. Мы все участвуем в создании и воссоздании брендов, норм и институтов, нас окружающих. В то же самое время коммуникационные сети, необходимые для ежедневной работы и извлечения прибыли, переполняются общим знанием и недовольством. Сегодня эту сеть нельзя «ни замолчать, ни распустить».

Да, правительства могут закрыть Facebook, Twitter, даже интернет и мобильные сети целиком — что парализует экономику. И они могут хранить и отслеживать каждый килобит информации, который мы производим. Но они не могут заново восстановить иерархичное, управляемое пропагандой и невежественное общество пятидесятилетней давности, если только они — как Китай, Северная Корея или Иран — не откажутся от ключевых аспектов современной жизни. Это, как говорил социолог Мануэль Кастельс, все равно что деэлектрифицировать страну.

Создав миллионы включенных в сеть людей, инфокапитализм создал новый двигатель исторических перемен: образованное и связанное с другими человеческое существо.

Это будет не просто переход к новой модели экономики. Параллельно еще возникают задачи избавления мира от углеводородной зависимости, решения надвигающихся демографических и бюджетных проблем. Но я говорю об экономическом переходе, запущенном информационными переменами, потому что до сих пор он оставался на обочине. И вообще посткапитализм — это про новые формы человеческого поведения, которые традиционная экономика едва ли считает уместными.

Как же нам представить грядущий переход? Единственная внятная параллель — замена феодализма капитализмом, и благодаря работе эпидемиологов, генетиков и специалистов по статистике мы знаем о нем сейчас гораздо больше, чем 50 лет назад, когда об этом переходе рассуждали только представители социальных наук. Первое, что нужно понять — разные режимы производства выстроены вокруг разных вещей. Феодализм как экономическая система строился на обычаях и законах по поводу «обязательства», «повинности». Капитализм был выстроен вокруг феномена чисто экономического: рынка. Исходя из этого, можно предсказать, что посткапитализм будет не просто новой формой сложного рыночного общества. Но пока можно увидеть лишь самые примерные наброски того, каким он будет.

Я не ухожу от вопроса: общие экономические параметры посткапиталистического общества, например, в 2075 году можно набросать уже сейчас. Но если такое общество строится не на экономике, а на освобождении человека, то в нем начнутся непредсказуемые сейчас процессы.

Например, самым очевидным для Шекспира в 1600 году было то, что капитализм вызвал к жизни новые формы поведения и морали. По аналогии самая очевидная «экономическая» вещь для нового Шекспира в 2075 году будет полный переворот в гендерных отношениях, в области сексуальности или здоровья. Возможно, там не будет даже драматургов как таковых: может измениться сама природа медиа, как елизаветинские времена, когда были построены первые публичные театры.

Феодальная модель сельского хозяйства столкнулась сначала с экологическими ограничениями, а потом с огромным внешним шоком — «Черной смертью». После этого случился демографический шок: слишком мало работников для обработки земли, в результате чего их зарплаты выросли, а старую систему повинностей становится трудно реализовать. Дефицит труда также привел к технологическим инновациям. Новые технологии, спровоцировавшие подъем торгового капитализма, стимулировали коммерцию (печать и бухгалтерия), рост товарного богатства (горнорудное дело, компас, быстрые корабли) и производительность (математика и научный метод).

Все это время присутствовала вещь, казалось бы, случайная для старой системы — деньги и кредит — но ставшая основой новой системы. При феодализме многие законы и обычаи строились на игнорировании денег, а кредит на высшей стадии феодализма считался греховным. Поэтому когда деньги и кредитование прорвались сквозь ограничения и создали рыночную систему, это выглядело революцией. А энергию новой системе дало открытие практически бесконечного и бесплатного источника богатства в Америке.

Сочетание этих факторов поставило группы людей, которые при феодализме маргинализировались — гуманистов, ученых, ремесленников, юристов, радикальных проповедников и богемных драматургов вроде Шекспира — во главе социальной трансформации. В ключевые моменты государство переключилось от торможения перемен к их стимулированию.

Сегодня капитализм разъедается информацией. Большинство законов об информации оговаривают право корпораций держать ее у себя, право государств иметь к ней доступ, но равнодушны к правам граждан. Сегодня информационные технологии — это эквивалент печатного станка и научного метода 500 лет назад, и они перетекают в другие технологии, от генетики до здравоохранения, от сельского хозяйства до кино, быстро снижая издержки.

Современный эквивалент долгой стагнации позднего феодализма — все откладываемый взлет третьей промышленной революции: вместо того, чтобы быстро автоматизировать труд, уничтожая само его существование, мы продолжаем создавать никчемные и низкооплачиваемые рабочие места. И многие экономики стагнируют.

Каким будет новый источник легкодоступного богатства? Это не совсем богатство: это «экстерналии» — бесплатные вещи и высокое благосостояние, генерируемое сетевым взаимодействием. Это подъем нерыночного производства, распространение информации, которая никому не принадлежит, пиринговых сетей и предприятий без начальников.

Внешние шоки наших дней очевидны: истощение запасов энергии, климатические перемены, старение населения и миграция. Они меняют характер капитализма — из-за них он становится недееспособным в долгосрочной перспективе. Они пока еще не произвели эффекта, подобного «Черной смерти», но как мы видели в Новом Орлеане в 2005 году, чтобы уничтожить социальный порядок и инфраструктуру в финансово сложном и бедном обществе, не нужно бубонной чумы.

Если рассматривать глобальный переход таким образом, нам нужен не рассчитанный на суперкомпьютере пятилетний план, а проект, цель которого — расширить сферу действия всех этих технологий, бизнес-моделей и моделей поведения, которые рассеивают рыночные силы, социализируют знание, устраняют потребность в труде и подталкивают экономику в сферу изобилия. Я называю это «Проектом Зеро», потому что он нацелен на энергетическую систему с нулевой опорой на углеводороды, на производство машин, продуктов и услуг с нулевыми предельными издержками и на снижение минимально необходимого рабочего времени по возможности до нуля.

Современные левые заняты оппонированием: они против приватизации здравоохранения, против антипрофсоюзных законов, против сланцевого газа и нефти и т.д. Но сторонникам посткапитализма имеет смысл сосредоточиться на создании альтернатив внутри системы, на том, чтобы направлять движение к переходу, а не защищать случайно выбранные элементы старой системы.

В новом мире сила воображения станет критически важной. В информационном обществе ни одна мысль, ни один спор и ни одна мечта не уйдут впустую, где бы они ни появились — в палаточном лагере, тюремной камере или в офисе стартапа.

Работа, проведенная на стадии разработки, позволяет снижать ошибки на стадии внедрения. И разработка посткапиталистического мира может быть модульной, как разработка софта. Разные люди могут работать над его созданием в разных местах, с разной скоростью и будучи относительно автономны друг от друга.

Главное противоречие сегодня — это между возможностью бесплатного изобилия товаров и информации и системой монополий, банков и правительств, которые стремятся к закрытости, дефициту и коммерциализации. Все сводится к борьбе между сетью и иерархией, между старыми формами общественной жизни, основанными на капитализме, и новыми формами, которые предопределяют, что будет дальше.

Утопия ли это — верить, что мы на краю нового эволюционного скачка за пределы капитализма? Мы живем в мире, где позволено заключать брак гомосексуалам, в котором контрацепция за 50 лет сделала среднюю женщину из рабочего класса более свободной, чем воображали самые главные вольнодумцы начала XX века. Почему же нам так трудно вообразить полную экономическую свободу?

Любой анализ человеческой истории должен допускать вероятность негативного исхода. Такой исход преследует нас в фильмах-катастрофах, в фильмах о зомби и о постапокалиптическом мире. Но почему бы нам не представить себе и картину идеальной жизни, основанной на изобилии информации, не встроенном в иерархию труде и на разрыве связи между трудом и зарплатой?

Миллионы людей начинают понимать, что им продали мечту, которая в реальности не осуществима. Они отвечают гневом — и отступают к национальным формам капитализма, которые лишь раздирают мир на части. Наблюдать за всем этим — от левых фракций в Греции, выступающих за выход из ЕС, до американских крайне правых изоляционистов, — это как видеть воочию кошмары, которые снились нам во время долгового кризиса 2008 года. Сегодня нам нужны не просто утопические мечты и маленькие горизонтальные проекты. Нам нужен проект, основанный на разуме, доказательствах и проверяемых разработках, который встроится в ход истории и который сможет выдержать планета. И он должен начать работать

Источник на английском

Источник

]]>
http://www.so-l.ru/news/y/2020_01_09_konec_kapitalizma_uzhe_nachalsya_chto_dalsh Thu, 09 Jan 2020 07:15:42 +0300
<![CDATA[Мовчан : «Рынок капитала преобразуется в рынок прав…»]]>

Не только в России, но и во всем мире происходит постепенная смена экономической формации, когда капитализм уступит место пермиссионизму — строю, в котором экономический успех зависит от комплекса полученных прав.
Интереснейшее выступление известного инвестора и финансиста Андрея Мовчана на бизнес-завтраке «Макропрогноз-2020» о том, как будет меняться уже в ближайшем будущем общественно-экономическая формация в ведущих странах мира, выложено в сеть. «Новые Известия» приводят его краткое изложение:

1) Мы привыкли, что всем правит капитал, потому что его не хватает на инвестиции, владеют им немногие дяденьки в цилиндрах с сигарами, а остальным не хватает. Но сегодня государства научились производить столько капитала, сколько нужно — его оказывается можно напечатать без всякого 3Д принтера. Оттого и доходности на капитал так упали; оттого оголтелые инвесторы и скупают все стартапы на корню; оттого и стоят миллиарды компании, которые даже не собираются давать прибыль.

2) Раз капитал теперь может быть бесконечным, ценность его невелика. Более того — государства не только могут сегодня производить капитал, они научились его эффективно отбирать у владельцев. Огромные по меркам еще 100-летней давности налоги; отъем 40 и больше % при наследовании; инфляционный налог — всё это направлено на изъятие у владельцев капитала максимума.

3) Раз ценность капитала невелика — что же тогда будет доминантным ресурсом будущего? Я не знаю. Но могу предположить, что это будут … права. В России рынок прав уже давно заменил все остальные — если у тебя есть права, капитал сам к тебе придет бесплатно (ВЭБ даст или Роснано — не важно), и спрос на твой товар будет, если государство решит, и даже сам товар ты можешь придумать и навязать потребителю — была бы воля ПРАВителя. Но тот же процесс идет во всем мире. Растет регулирование и лицензирование — на 99% формальное, вешающее на шею капиталисту множество дармоедов — внутренних контролеров, заполняльщиков документов, комплаенс офицеров, внешних — чиновников, ревизоров, обучателей внутренних дармоедов. У всех у них есть право на доход, определенное не их капиталом или востребованностью продукта, а — правом.

На рынки невозможно зайти — там выстроены барьеры лицензирования и контроля, защищающие тех, кто тратит деньги на разрешения в ущерб качеству, и получает права на работу. Внутри огромных корпораций менеджеры превращаются в бюрократов, которые имеют право на зарплаты и бонусы в малой связи с результатом. В публичных компаниях акционеры размыты и мало что решают, все решает руководство, получившее право руководить — и потому руководители даже убыточных компаний получают когда миллионы, а когда — сотни миллионов долларов.

Государства за счет налогов вырастили немыслимые бюджеты — 30-40% ВВП. Их распределение — процесс правовой, а не рыночный. Государство стало главным покупателем на рынке — и те, кто получил право ему продавать, обогащаются. Да что там — миллиарды людей на планете живут на пособия и субсидии, не вкладывая ни своего труда, ни капитала. Их жизнь оплачивается налогами на производительное меньшинство — у первых есть право получать просто так, у вторых нет права сохранять то, что они произвели.

4) В России люди сообразительны. В последние 10 лет я вижу массовый исход из бизнеса в госструктуры — люди ищут прав, бросая капиталы. Крупнейшие олигархи все как один заявили, что капитал им «дали подержать» и они его легко весь отдадут — лишь бы прав не лишали. Умные люди. В мире пока еще не все поняли, что происходит. Но постепенно понимание придет, и можно будет говорить о смене экономической формации — капитализм уступит место пермиссионизму — строю, в котором экономический успех зависит от комплекса полученных прав. Понятно, что возникнет рынок прав, права будут секьюритизировать, в единицах прав будут считать богатство, права будут дарить, продавать, передавать по наследству и пр. Но это уже будет новая жизнь и другая история, до которой я надеюсь не дожить.

Источник

Андрей Мовчан: «Следующая после Путина форма правления добьет нашу экономику»
Известный экономист о том, почему в РФ — стабильность кладбища, что будет с ценами в 2019 году и в чем близки КПРФ и Навальный

«Когда в России появится новое первое лицо, оно не будет иметь времени, чтобы стать уважаемым судьей в межэлитных конфликтах. И ему придется идти на очень большие уступки крупным региональным лидерам, лидерам вчера еще послушных партий, силовикам», — считает гендиректор Movchan’s Group, эксперт экономической программы фонда Карнеги Андрей Мовчан. Он рассказал «БИЗНЕС Online», что в 2019 году будет с рублем и западными санкциями, чем закончится эпоха Путина и как пройдет «левый поворот» в стране.

Андрей МовчанАндрей Мовчан: «В России люди не привыкли к тому, что можно вести переговоры и о чем-то договариваться. У нас сильный бьет морду слабому, дальше — как сильный хочет. В мире так сейчас не происходит»Фото: ©Евгений Биятов, РИА «Новости»
«В РОССИИ СТАБИЛЬНОСТЬ КЛАДБИЩА. НИ ДОЖДЬ, НИ ВЕТЕР ПОКОЙНИКАМ НЕ СТРАШНЫ»
— Андрей Андреевич, как вы оцениваете уходящий год для России с экономической точки зрения? Что хорошего и что плохого он принес?

— 2018-й принес России прежде всего рост [средних] цен на нефть. В 2017-м она составляла 53 доллара, в 2018-м — уже около 70, то есть где-то на 32 процента выше. Но при этой цене на нефть предварительные прогнозы роста ВВП за год составляют всего чуть более полутора процентов. Это говорит о том, что ненефтяная часть российского валового продукта в этом году достаточно сильно сократится. Что-то категорично определенное сейчас говорить пока рано, но совершенно очевидно, что рост цен на черное золото с прогнозировавшихся 45–50 до в среднем 70 с лишним долларов за баррель должен был вызвать более серьезный рост ВВП, если бы остальная часть экономики хотя бы держалась на одном уровне. Значит, у нас продолжается движение вниз. Косвенно об этом говорит сокращение чеков в ретейл-магазинах. Прежде всего продовольственных. Опять же косвенно об этом свидетельствуют данные о системных доходах населения, которые тоже в этом году сокращались, несмотря на первый за многие годы рост зарплат.

Это не новое явление. Это продолжение стагнации, которая явно идет с 2013 года и скрытно примерно с 2011-го. Причины понятны. С одной стороны, политика правительства противоречит развитию бизнеса. С другой — в силу внешнеполитических факторов из России активно уходят иностранцы, уходит иностранный бизнес, уходят иностранные инвесторы, хуже работают с Россией в экспортно-импортной сфере во всем мире. В результате мы теряем стабильную, платежеспособную часть рынков вооружений, теряем другие рынки, теряем международную кооперацию, позволявшую нам раньше рассчитывать на постепенное включение в высокомаржинальные международные цепочки производства. В обратную сторону тоже теряем — нам технологии перестают поставлять, поэтому у нас не запускаются новые производства и новые цепочки. Накапливается технологическое отставание, накапливается амортизация во всех смыслах этого слова — как основных фондов, так и техпроцессов. Мы потихоньку теряем куски производства внутри страны, потому что они замещаются более эффективными производствами за рубежом, и точно не замещаем иностранные продукты своими. Мы рыбу вроде бы выращиваем свою, но из иностранного малька. Мы кормим ее иностранными кормами. Мы сажаем большую часть пшеницы на иностранном посевном материале. Удобрения и механизацию в сельском хозяйстве тоже во многом используем иностранные. Химия наша сырье использует иностранное. Фармацевтика сырье использует иностранное. Даже производители масла у нас во многом используют сырье иностранное, в том числе из таких далеких краев, как Гондурас. И таких примеров великое множество. Мы становимся все более импортозависимыми, все меньше добавленной стоимости остается нам — даже в областях, где на первый взгляд объем конечного продукта, производимого у нас в стране, растет. Выпадают куски еще и потому, что встают предприятия, которые либо продаются государству и становятся менее эффективными, либо просто сразу закрываются, потому что или на них наехали, или рынок потерян, или владельцы больше не готовы жить в России и управлять бизнесом. Особенно это касается малых и средних предприятий. Статистика там очень плохая. Закрытий в этом сегменте сильно больше, чем открытий.

На этом фоне государство проводит невероятно аккуратную (хотя сюда, наверное, больше подошло бы слово «скупую») денежную политику, стараясь собрать как можно больше налогов и увеличивая для этого налоговую нагрузку, стараясь не раздавать деньги «не своим». А «свои» получают в достаточных объемах деньги на свои проекты — вернее, на проекты, позволяющие максимально заработать себе и вывести деньги из страны (в 2018 году из России уже ушло более 60 миллиардов долларов).

Параллельно государство старается также всячески сократить банковские балансы, за счет этого, а также за счет того, что целенаправленными действиями на валютном рынке в 2018 году достаточно сильно был снижен курс рубля, получает профицитый бюджет и, в общем, может, не беспокоиться о своем финансовом состоянии. В результате наращиваются резервы, и они у нас уже очень большие — покрывают два года импорта и составляют треть ВВП, если не больше. Примерно половина из всей полученной валюты — уже исторически, да и в 2018 году — паркуется за пределами страны. Сберегается, таким образом, государством и богатыми людьми. Богатыми — легально и нелегально. По итогам 2018-го Россия занимает то же, если не худшее, место в рейтинге мировой коррупции. Это одна из вещей, которые у нас не меняются, несмотря ни на что.

Государство в России странным образом вообще не интересуется состоянием бизнеса и экономики в целом — лишь бы была стабильность. С высоких трибун звучат слова о том, что «экономика России отвязалась от цен на нефть». Во-первых, это дикое высказывание: если раньше при росте цены на нефть экономика России росла, то теперь она не растет… Это и есть «отвязка», мы к этому стремились? Во-вторых, это неправда: в 2018 году доля нефтегазовых доходов в бюджете только выросла — не только экономика, но и бюджет сидит на нефтяной игле.

— В ноябре Владимир Путин сказал, что инвесторы уверены в завтрашнем дне, они понимают, какую политику проводят финансовые власти Российской Федерации, она является стабильной, надежной и предсказуемой. Президента вводят в заблуждение или это осознанная пиаровская речь?

— То, что сказал президент Путин, — это абсолютная правда. У нашего президента есть один удивительный талант. Он обладает достаточно острым умом, умеет очень четко формулировать и правильно структурировать информацию. Он разведчик, разведчики были научены правильно структурировать информацию. Анекдот состоит в том, что он не умеет из этой хорошо и правильно структурированной информации делать разумные выводы. На конкретном примере это очень легко показать. Что сказал президент? Он сказал, что инвесторам все абсолютно ясно с Россией, ситуация в РФ предсказуемая и понятная, политика правительства ясна, российская экономика стабилизирована и достаточно хорошо может выдерживать внешние шоки. И все абсолютная правда.

Что же дальше эти инвесторы делают? Дальше они при первой удобной возможности забирают из России деньги, прекращают инвестировать и закрывают для себя эту тему. Иностранные инвестиции на нуле. Внутренние российские инвестиции практически на нуле, за исключением государственных (и совсем не туда, куда надо). Добавьте к этому стабильный отток капитала. Почему так происходит? Потому, что инвесторам нужна не понятная стабильная экономика, стабильно находящаяся на нуле, не предсказуемость дурацких законов и произвола, а развивающаяся и перспективная экономика, творческий диалог с властью и ее стремление улучшить ситуацию в стране, а в России загнивающая экономика, отстающая, неэффективная. И никакого смысла вкладывать в нее деньги нет, потому что здесь нет ни защиты нормальной этих инвестиций, ни спроса нормального у населения, чтобы можно было какой-то продукт продавать, ни нормального взаимодействия с миром, чтобы можно было экспортировать что-то…. Это такая стабильность кладбища. Ни дождь, ни ветер покойникам не страшны. Они не болеют и не скандалят.

«УЩЕРБ ОТ САНКЦИЙ ДЛЯ РОССИЙСКОЙ ЭКОНОМИКИ СОСТАВЛЯЕТ ВСЕГО ПОЛПРОЦЕНТА ВВП»
— Как вы оцениваете санкционный и контрсанкционный маховики, которые продолжали раскручиваться в 2018-м, в плане их эффективности с точки зрения Запада, России (якобы возрождение экономических субъектов и целых секторов экономики на основе импортозамещения) и рядовых россиян?

— Мне кажется, вообще санкциям придается избыточное значение у нас в прессе и популистских разговорах. Санкции, с точки зрения Америки, это не оружие уничтожения, это не средство, чтобы заставить подчиняться, и не инструмент, чтобы заставить изменить политику, это скорее средство публичного выражения своего отношения. Я достаточно много разговаривал с людьми из Белого дома, из Вашингтона по этому поводу — и они все в один голос говорят: никто не предполагает, что в связи с санкциями Кремль откажется от своей политики, придет с извинениями и так далее. Предполагается, что санкционные режимы наглядно показывают, что мировое сообщество устраивает, а что — нет, что приемлемо, что неприемлемо. Санкции также должны создавать достаточные неудобства для страны, которая под них попала, чтобы там понимали, что ее действия не остаются без внимания и не проходят безнаказанно. Все это, конечно, тоже популистская риторика со стороны Запада, и направлена она в основном на западного избирателя. На практике санкции структурируются так, чтобы они громко звучали, но не наносили серьезного вреда экономике страны, на которую они направлены. Просто потому, что в данном конкретном случае Россия достаточно тесно связана с другими экономиками. И тяжелый удар по российской экономике всегда будет болезненным для экономик стран — партнеров Америки, чего США, конечно, совершенно не хотят. В этом отношении санкции против РФ, скажем, в корне отличаются от санкций против того же Ирана (и то европейцы выступают решительно против, а США приходится с этим считаться). Россия напрямую не атакует США. Они называются противником, а не врагом. Считается, что мы соперничаем, а не воюем. У нас никто не призывает Штаты уничтожать, никто не призывает наносить везде и во всем вред Соединенным Штатам Америки. Все истории про вмешательство в выборы американские, конечно, являются пиар-историями в борьбе с Трампом, против Трампа или за Трампа.

Но санкции, безусловно, заставят Россию больше и больше отставать, потому что технологические санкции отгораживают нашу страну от передовых технологий. Когда-нибудь они, если сохранятся, будут вредить России с точки зрения получения финансирования. Сейчас это финансирование России просто не нужно. У нас избыточные деньги присутствуют в балансе. Даже Всемирный банк полагает, что ущерб от этих санкций для российской экономики составляет всего полпроцента ВВП, и я думаю, что это в большей степени тоже реверанс в сторону мирового политеса. Сказать, что ущерб близок к нулю, они себе просто не позволяют, потому что это было бы уж совсем вызывающим заявлением.

Санкции в обратную сторону, которые, безусловно, повлияли на структуру и систему развития внутреннего АПК российского, конечно, работают в этом смысле. В первую очередь они дали необоснованные преимущества квазимонопольным производителям типа тимченковского «Русского моря» или ткачевских сельскохозяйственных предприятий. Во вторую очередь они дали России возможность развивать такие сектора, как, скажем, сырное производство… на базе кривой идеи о том, что, убрав с рынка внешнего производителя качественной продукции, можно самим заполнить спрос суррогатами по высоким ценам. При этом надо учитывать, что производство свинины и курицы и так развивалось неплохими темпами. Санкции и контрсанкции здесь вообще ни при чем.

Санкции, конечно, создают проблемы потребителю, поскольку дают возможность, ограничивая международную конкуренцию, создавать плохой продукт по высокой цене, что, собственно, сейчас и происходит. Скажем, основная кисломолочная продукция у нас на данный момент низкого качества. Во-вторых, санкции не позволяют выстраивать в долгосрочной перспективе нормальную индустрию. Мне это люди, которые занимаются бизнесом в России, говорили еще в 2015 году. Санкции когда-нибудь кончатся — и вот тогда придут иностранные конкуренты, поэтому российские игроки боятся инвестировать много денег в данную промышленность.

Есть там и третья проблема, связанная с весом агросектора в ВВП. В России это меньше 4 процентов, данный вес потихоньку падает: сельское хозяйство не является доходным бизнесом. Поэтому, даже если мы удвоим свое сельское хозяйство за 10 лет и это будет невероятный прорыв, мы добавим всего 3 процента к ВВП, всего 0,3 процента в год. Это совершенно ничтожные изменения от нашего валового продукта. И ссора с иностранными поставщиками, их переориентация на другие рынки совершенно не стоили того, чтобы в самом невероятно хорошем случае прибавлять всего по 0,3 процента. На самом деле мы, конечно, и этого не делаем.

— Будет ли в новом году введен пакет анонсированных США жестких санкций?

— Вы знаете, я не умею гадать. Полагаю, что, безусловно, что-то будет, потому что машина работает, данные механизмы запущены. Я думаю, что это «что-то» будет сосредоточено в массе своей в области персональных санкций, которые для экономики в целом не страшны.

Будут ли санкции, связанные с долговым сектором и хождением доллара? Мой личный субъективный взгляд — не будут. По многим причинам. Во-первых, эта мера очень сильная, применяется против прямых врагов, а с Россией ситуация совершенно иная. Во-вторых, эта мера вызовет серьезные проблемы в торговле с Евросоюзом, ЕС будет сильно против, а Америке сейчас крайне невыгодно ссориться с Евросоюзом, поскольку там уже Иран является предметом дискуссии.

Ну и третья причина заключается в том, что все, конечно, понимают, что это абсолютно неэффективные процессы, так как доллар потеряет свои позиции на этом, пусть совсем небольшом, рынке, а евро, напротив, приобретет. И какой смысл тогда Америке это делать? В 2019 году в США уже начинается президентская кампания, взгляды в гораздо большей степени будут обращены на нее, нежели на далекую Россию. Если Кремль не сделает ничего из ряда вон выходящего и ужасного, то вопрос с санкциями будет решаться чисто механистически. И фактически данный процесс будет заморожен.

«ПРАВИТЕЛЬСТВО ИГРАЛО ПРОТИВ НАРОДА И ОБЫГРАЛО ЕГО В ОЧЕРЕДНОЙ РАЗ»
— Тем не менее, как считают многие аналитики, расширение санкций США в течение года привело к ослаблению рубля. Курс доллара поднялся с 55–58 почти до 70 рублей. Что будет с рублем в 2019-м?

— Санкции практически не имеют никакого отношения к курсу рубля. На курс российской валюты в 2018 году повлияли две очень серьезные вещи. Первая — общая макроэкономическая ситуация. Во всем мире в течение 2018 года шел достаточно мощный отток капиталов с развивающихся рынков и из рисковых инструментов. Практически все валюты развивающихся стран падали к доллару на 10–15 процентов ровно за счет того, что произошла переоценка риск-факторов. Это случилось не только потому, что мировая эйфория сменяется постепенным отрезвлением, но еще и потому, что ставки федеральной резервной системы растут, причем сильно. У нас уже было несколько таких повышений, и этим, судя по всему, дело не ограничится. А раз ставки стали более высокими, то доллар — более ценным.

Второй фактор — это политика российского правительства и Центрального банка. Правительство и Центробанк с начала 2018 года выкупали большие объемы валюты на рынке, выбрасывая и продавая достаточно большие объемы рублей. Делалось это по абсолютно понятной причине: таким образом предельно завышалась цена нефти в рублях для того, чтобы получать больший налоговый эквивалент от налога на добычу полезных ископаемых и сделать бюджет более-менее профицитным. Таким образом правительство играло против народа и, как любое правительство любого народа, обыграло его в очередной раз, оставив население с сокращающейся покупательной способностью, но получив больше бюджетных возможностей. Мы уже пару раз сталкивались с этим за недолгую историю нового российского рубля. Но обычно эта ситуация не длилась больше чем полтора года, в то время как сейчас она длится всего лишь 6 месяцев. И рано говорить, что она должна прямо сейчас закончиться.

Если говорить о прогнозе курса рубля на 2019 год, то я, конечно, не знаю, какой будет курс, и никто этого не знает, но точно могу сказать, что на сегодня принципиальных предпосылок к тому, чтобы рубль обрушился, нет. Скорее наоборот. Сегодняшний рубль выглядит гораздо более дешевым, чем он должен был бы быть с точки зрения валютного баланса. И если никто не будет предпринимать каких-то серьезных специальных действий, то вполне возможно, что в 2019-м он даже вырастет. Но нельзя сбрасывать со счетов то обстоятельство, что у нас есть правительство, которое нас все время чем-нибудь удивляет; что действительно могут быть какие-то серьезные санкции (такая вероятность небольшая, но все же есть); что нефть может дальше пойти вниз и это тоже будет сильно давить на рубль. Кроме того, есть еще фактор инфляции. А я думаю, что в России есть условия для роста инфляции в ближайшее время.

— В 2018-м были приняты крайне непопулярные законодательные новеллы, начиная с пенсионной реформы и заканчивая различными налогами и сборами. Как вы оцениваете эти меры с точки зрения их необходимости и продуктивности?

— Я считаю, что меры эти, конечно, неоправданны и особого смысла в них нет. В нынешней российской ситуации, наоборот, надо было бы изыскивать возможности для снижения нагрузки и для облегчения существования людей, которые находятся ниже медианы по доходам. Поверьте, я не левый экономист, я не за социализм и не за раздачу денег. В данном случае не требовалось раздачи денег, не нужно было подстегивать инфляцию и не требовалось никаких левых действий. Можно было действовать вполне себе консервативными методами.

Но проблема заключается в том, что власть в России не является монолитом в лице одного всезнающего человека, который принимает решения, а устроена она как достаточно высокая пирамида, в которой в последнее время уже очень плохо с обратной связью. Где-то очень высоко, на уровне рубиновых звезд Кремля, практически в астрале, находятся несколько человек (и на самой вершине один человек), которые считают, что они умнее всех и знают, как надо работать, на самом деле используя в управлении страной свои весьма специфические представления о действительности, полученные за годы специфического образования в советское время. Ниже находится армия выстроенных в иерархии исполнителей, которым не разрешено сообщать наверх, что они с чем-то не согласны. И вот с самого верха картинка видится таким образом, что у нас очень богатая страна, в которой люди умеют очень плохо работать и совсем не умеют себя вести, а бизнес все провалил и разворовал. И вот теперь приходится все доделывать и переделывать государству в первую очередь, установив железную дисциплину, заставив всех подчиниться и делать то, что сказано.

А вокруг этих обитателей рубиновых звезд крутится пара десятков суперлоббистов — друзей, бывших партнеров, друзей друзей, которые используют эту идею патернализма и консервативного авторитаризма в своих интересах, фактически лоббируя трансляцию данных идей в общество в двух формах: подмены институтов волей начальства и централизованного масштабного госфинансирования. Эти потоки госфинансирования могут называться мегапроектами, могут называться стратегическими инициативами, могут называться «майскими указами» — как хотите. Эти потоки затем распределяются между друзьями и давними партнерами, которые зарабатывают очень большие деньги. Денег на них, повторюсь, нужно потратить огромное множество — аппетиты только растут.

А добывать деньги на все это нужно чиновникам среднего уровня типа министра финансов. Где добывать, на самом деле не очень понятно. Почему? Потому, что если пойти туда, где эти деньги действительно есть, то есть в резервы, к силовикам или в крупные госкорпорации, то существует большая вероятность быть посланным тем или иным способом. Вслед за чем еще и пойдет жалоба на этот визит в «рубиновую звезду» — о том, что ты не умеешь работать, а то и посадка в тюрьму. Поэтому чиновникам среднего уровня ничего не остается, как идти за деньгами к тем, у кого они все еще каким-то чудом сохранились и у кого отобрать эти деньги легко. Это народ. Потому идет жесточайшая налоговая работа, в которой есть как небольшие положительные моменты, связанные с налоговой дисциплиной и увеличением собираемости, так и огромные отрицательные совершенно дикие вещи, связанные с локальной налоговой коррупцией, с жесткой необходимостью выполнять план по штрафам, что, конечно, совершенное безумие. В нормальной жизни у налоговой должен быть план по сокращению штрафов. Это все убивает бизнес. Это забирает возможность нормально работать.

Отсюда же повышение пенсионного возраста, которое было продавлено без всякой экономической целесообразности. Во-первых, это не выход из ситуации вообще. А во-вторых, это очень плохое экономическое действие именно сейчас.

И что получается в итоге? Негодные цели (а негодные они потому, что их изобретают и ставят некомпетентные люди, опирающиеся на корыстные советы) выполняются негодными методами. Негодными потому, что для негодных целей годных методов не существует. И мы попадаем в тот самый замкнутый круг, замкнутую спираль, которая спускается вниз все время, в которую до нас попадало очень много автократичных стран, где авторитарные правители достаточно быстро теряли компетентность, а система принятия решений утрачивала возможность передачи обратной связи и функционировала все хуже и хуже. Мы в этом отношении не исключение, а часть общего правила и становимся все больше похожи на Россию Николая II. Россию, которую бездарные правители и их корыстные советники довели до катастрофы.

— Согласно многочисленным опросам, инфляционные ожидания населения на 2019 год выросли. Люди считают, что цены вырастут абсолютно на все: от коммунальных платежей до продуктов и лекарств. Диапазон ожиданий, в том числе экспертных, по основным группам товаров и услуг колеблется от 11–15 до 35–40 процентов. Скажем, профессор кафедры торговой политики Университета имени Плеханова Геннадий Иванов считает, что подорожание продовольственных товаров растянется по времени, но неизбежно и в сетевых магазинах составит 17–30 процентов, в несетевых — до 32 процентов. Каков ваш прогноз?

— Не могу назвать конкретные цифры. Честно говоря, я бы не стал прислушиваться к тем людям, которые эти цифры пишут. Что реально можно сказать? Есть такой параметр, как ожидаемая инфляция, так вот она все последние годы держалась на уровне около 10 процентов. При этом Росстат показывал гораздо более низкую инфляцию. Почему так получается? Потому, что Росстат включает в потребительскую корзину товары долгосрочного пользования, сама корзина структурирована так, что она не вполне отвечает потребительскому спросу населения, у которого реальная инфляция действительно была выше, чем заявленные 2,5 или 4 процента и приближалась скорее к 8 процентам. Во время падения цен на недвижимость этот процесс заставлял официальную статистику по инфляции двигаться вниз. Сейчас этого прекрасного инструмента для занижения инфляции, наверное, уже не будет, потому что недвижимость достигла определенных рублевых пределов и стабилизировалась, придется признать, что инфляция 2019 года будет значительно выше, чем 4 процента. Я не знаю этого наверняка, я выражаю свое мнение, строящееся на анализе объективной картины происходящего.

Двумя серьезными тормозами инфляции в 2019-м будут снижение спроса и жесткая монетарная политика правительства. Но при этом, я думаю, мы уже сейчас выходим на изменение паттернов потребления. Поскольку очень многие будут снижать свои стандарты потребления, то в группах товаров с дисконтированной ценой инфляция будет достаточно высокая. В этом смысле я согласен с коллегой, цифры которого вы привели.

«НОВАЯ КОНСТРУКЦИЯ ВЛАСТИ БУДЕТ ЧЕМ-ТО СРЕДНИМ МЕЖДУ РЕЖИМАМИ ПЕРОНА И ВИДЕЛЫ В АРГЕНТИНЕ, В ЗАВИСИМОСТИ ОТ КОЛИЧЕСТВА ЖЕРТВ И СКОРОСТИ ИНФЛЯЦИИ»
— В новом году следует ждать дальнейшего имущественного расслоения в обществе, когда богатые богатеют, а бедные беднеют? Или на фоне давления на российских олигархов за рубежом возможен некий политэкономический «левый поворот»?

— Нельзя сказать ничего наверняка, кроме того, что в 2019 году еще ничего нового не произойдет. В дальнейшем же, во-первых, думаю, левый поворот у нас неизбежен в силу исторических обстоятельств, во-вторых, выглядеть он будет как более-менее спокойный процесс. Это будет постепенное смещение центра власти в сторону леволиберальных идеологов. Людей, которые полагают, что на экономику в перспективе наплевать, главное, чтобы людям прямо сейчас было хорошо (а самим идеологам — особенно хорошо). Сейчас выразителем подобных идей является по большей части КПРФ. Выразителем подобных идей является и Алексей Навальный со своими людьми. Идеи первых и вторых удивительно похожи, несмотря на то что они, кажется, сами этого не замечают.

Я думаю, все начнется с потери «правыми феодалами» большинства в Государственной Думе. В результате появится формально послушная, но, по сути, непокорная Дума, саботирующая распоряжения Кремля и ставящая условия. Произойдет размывание правительства, туда начнут входить люди с другими — не монетаристскими, не феодальными, а левопопулистскими, социалистическими — взглядами. За этим последует движение в сторону более мягкой денежной политики и широкого субсидирования с целью задобрить низшие классы, параллельно не теряя рычагов управления и возможностей зарабатывать наверху. Конец эпохи Путина будет гибридным временем: власть его администрации сохранится, его окружение продолжит бенефициировать от потоков, силовики будут так же контролировать жизнь в стране, но жесткий монетаризм сменится мягкой политикой. А естественные последствия этого — товарный дефицит, инфляция, дальнейший развал социальных систем — будут «лечиться» ограничениями (например вывоза капитала, обмена валюты, ценообразования) и конфискационной политикой по отношению к независимым владельцам капитала, включая возврат прогрессивных шкал налогов, рост налогов на роскошь, начинающуюся с уровня нормального потребления и прочего.

Когда же произойдет появление нового первого лица, скорее всего, это первое лицо не будет иметь времени и возможности укорениться, чтобы стать новым, уважаемым всеми диспетчером интересов элиты и судьей в межэлитных конфликтах. И ему придется идти на очень большие уступки тем людям, которые будут обладать большим влиянием и большими физическими возможностями, — крупным региональным лидерам, лидерам вчера еще послушных, а сегодня независимых партий, силовикам. Все они будут за сильное государство, которое неограниченно раздает деньги. Силовики — за сильное государство, которое раздает деньги им, левые — за сильное государство, которое раздает деньги им и народу, регионы — за сильное государство, которое их дотирует. Они будут вынуждены сойтись на дележе дефицитного бюджета. Это будет означать завершение процесса национализации, конец частного бизнеса, поворот в сторону более жесткого отношения к инакомыслящим и оппонентам, ну и мягкую монетарную политику, наконец. Конструкция, наверное, будет напоминать что-то среднее между режимами Хуана Доминго Перона и Хорхе Рафаэля Виделы в Аргентине. К кому это ближе, будет зависеть только от количества жертв среди оппонентов и скорости инфляции. Эта наша следующая форма правления, которая может 10–15 лет продержаться и уже окончательно добьет нашу экономику.

— И когда такие «радости» нас ждут?

— Боюсь, что ничего определенного не смогу вам сказать, поскольку это зависит не только от времени, но еще и от каких-то триггерных событий. Но полагаю, что до конца 2020-х годов мы все эти перемены увидим.

«СЕРЬЕЗНЫХ ПРЕДПОСЫЛОК ДЛЯ КРИЗИСА НА БЛИЖАЙШИЙ ГОД-ПОЛТОРА Я НЕ ВИЖУ»
— В минувшем году в мире вспыхнули торговые войны, в особенности между США и Китаем. По мнению ряда аналитиков, если конфронтация продолжится, экономика Китая может впасть в глубокую рецессию. Возможен ли в 2019 году очередной мировой кризис? Что станет его детонатором и какие последствия будут для России?

— Опять же многое здесь излишне преувеличивается и драматизируется масс-медиа. Трамп ведет достаточно взвешенную внешнюю политику. Она сильно отличается от политики его предшественника просто потому, что они личности совсем разные. И дело здесь не в том, настолько же разный результат, хотя результаты деятельности Трампа для Америки выглядят более продуктивными и позитивными… Вообще говоря, для всего мира выглядят более позитивными, поскольку эта политика приобрела характер понятный, циничный, открытый. И с таким, пусть временами жестким, партнером иметь дело в конечном итоге проще и лучше, чем с партнером, который непонятно чего хочет.

Трамп предъявляет требования и потом готов медленно отступать, если видит встречное движение с другой стороны, о ком бы и о чем бы ни шла речь. С кем-то у него получается лучше, с кем-то хуже. С Северной Кореей, например, ему удалось то, что не удавалось до сих пор никому. Решен вопрос? Нет, не решен. Есть продвижение? Есть. С Ираном наоборот — пока решения нет и продвижения нет, но хотя бы сформулирована проблема. С Китаем проблема очень серьезная, она завязана далеко не только на растущий дефицит торговли. Основная проблема — это воровство технологий, нарушение принципов международной торговли Китаем, от чего, в отличие от торгового дефицита, Поднебесная отказываться не хочет. Я думаю, что они в конечном итоге договорятся, они просто обречены ладить друг с другом, у них триллионный оборот, Китай пока экономически полностью зависит от своей торговли с Америкой. Там прекрасно понимают, что в ближайшие годы в Америке будет происходить бурная роботизация и это станет способствовать тому, что многие производства США в конечном итоге заберут из КНР, а те, что не заберут, заберет Камбоджа или другие страны с низкой стоимостью труда. В Китае понимают, что у них наверху просто недостаточно ресурсов, чтобы воевать на два фронта — с США и с внутренними экономическими проблемами, поэтому они будут договариваться. Трамп, в свою очередь, тоже не хочет никакой войны, потому что ему надо переизбираться, а делать это на фоне волатильных рынков и экономической неопределенности, недовольства фермеров, чью продукцию Китай не покупает, и газодобытчиков, чей LNG не идет в китайские порты, сложно. На войне сильно не переизберешься — это Америка, а не Россия.

С Европой США тоже будут разговаривать очень аккуратно. Да и европейцы будут разговаривать аккуратно с Америкой. Никому не хочется потерять наработанные связи.

В России люди не привыкли к тому, что можно вести жесткие, принципиальные переговоры, наступать, отступать и в результате о чем-то договариваться. У нас привыкли к тому, что встречаются более сильный и более слабый, в результате сильный быстро бьет морду слабому, а дальше все случается так, как сильный хочет. В мире так сейчас не происходит.

— А что с кризисом: ждем или не ждем?

— Знаете, если мы его будем ждать, то это будет уже не кризис, а ожидаемое событие. Кризис всегда начинается вдруг. Каких-то серьезных предпосылок для кризиса на ближайший год-полтора я не вижу. Возможны и очень вероятны коррекции фондовых рынков, достаточно большие, но не думаю, что это перерастет в общеэкономический кризис

Источник 2

]]>
http://www.so-l.ru/news/y/2019_12_26_movchan_rinok_kapitala_preobrazuetsya_v Thu, 26 Dec 2019 08:09:16 +0300
<![CDATA[Большинство наших гипотез, с которыми мы входим в 2020-е годы, окажутся неудачными (Д.Песков)]]>

Мне бы хотелось, чтобы 2020-е годы не отличались от 2010-х так же сильно как 1990-е от 1980-х или как 2000-е от 1990-х. Но мы точно понимаем, что они будут другими. Большинство наших гипотез, с которыми мы входим в 2020-е годы, основаны на опыте 2010-х и окажутся неудачными, поэтому нам придется отказаться от многих подходов. Это осознание будет болезненным, если подходить по-честному, то есть относиться максимально критично к тому, что делают и другие, и я сам.

Перед нами стоят вопросы: чему, как и кого учить в 2020-е годы. Есть 3 аудитории:
1. Чему мы будем учить своих детей? Предполагается, что мы будем учить их самому важному и лучшему.
2. Чему учиться нам самим?
3. Чему мы должны учить других как представители системы образования, лидеры в своих областях?

Для начала немного поговорим о контексте: возьмем понятный горизонт в 100 лет и посмотрим, как менялись представления, насколько сильны наши искажения, насколько устойчивы наши ставки. Вот пример: всего 100 лет назад Силиконовая долина была местом нефтедобычи. На длинном горизонте наши основания, связанные с любыми вещами, в том числе с добычей природных ресурсов, не очень актуальны. Мы верим в базовый сценарий, что добыча ресурсов будет обеспечивать нашу жизнь, но в столетнем горизонте меняется практически все.

Мы видим две противоположные тенденции:
1. Развитие техники идет по вроде бы понятному сценарию и боевые человекоподобные роботы кажутся практически неизбежными.
2. С другой стороны, традиционные уклады могут сосуществовать с самыми передовыми достижениями науки и техники.

Многоукладность, многовариантность скорее всего останутся для нас общими в течение всего 21 века. А значит, никакая модель, с которыми мы работаем, не будет универсальной. Будут одновременно существовать разные модели и подходы к образованию. В политике прошлое остается более актуальным чем будущее. Практически все правительства мира осуществляют политику, развернутую в прошлое. Все страны мира копаются в собственном прошлом, переигрывают гражданские войны, свергают статуи и т.д.

В ближайшие десятилетия главной историей, определяющей массовое сознание, станет страх. Страх, который возникает в новых поколениях и будет тиражироваться на более взрослое поколение. Это страх потери управляемости и осознание того, что мы не просто летим на одиноком шарике во Вселенной, а стремительно его уничтожаем. И темпы уничтожения собственного жилья стали настолько быстрыми и настолько мало зависят от нас самих, что мы уже ничего не можем сделать. Это страх в сочетании с обреченностью и одновременным возложении вины на предыдущее поколение, назначение их ответственными за то, что мы сделали. Этот страх побуждает к действию.

Не технологическое развитие и цифровизация будут ключевой повесткой 2020-х. Это будет попытка понять степень ужаса, безостановочности сценария, в котором мы потеряли власть над собственной планетой. Россия до сих пор отказывалась принять неизбежность темпов изменения климата и природной среды. И это понятно, так как разрушает основания с точки зрения нашего экономического развития. Это невыгодно нашему укладу. Но это изменение неизбежно и первыми его примут наши дети. Они будут отрицать наше отрицание и воевать с нами за принятие.

Это неизбежное будущее опирается на мифологический концепт, понятный молодому поколению, которое плохо знает историю, географию, но хорошо знает комиксы. Недавно министр иностранных дел Ирана посоветовал Трампу перестать «вести себя как Танос». Так что если хотите следить за современностью, надо следить за молодежным жаргоном и визуальными мифами и паттернами.

Несколько базовых посылок, предопределяющих чему и как учить:
1. Баланс будет сдвигаться в сторону страха. Мы входим в эпоху неопределенности. Она означает крах большинства форм взаимодействия друг с другом. Также крах доверия, выраженного в стандартных формах: никого не интересуют дипломы, мало кто доверяет соглашениям, стандарты подвергаются сомнениям.
2. Первая волна цифровизации, которая связана с искусственным интеллектом (ИИ). На горизонте ближайших 10 лет ИИ не лишит работы никого. Страх потери рабочих мест ложный. К 2030 году водители продолжат водить автомобили, юристы – проверять договора. Дроны массово не полетят, беспилотные такси массово на дороги не выйдут.

2020-е годы радикально меняют спрос на образование из-за демографического тренда. Рост среднего класса в Китае и Индии удваивает новый средний класс. И его первый запрос – запрос на образование. Спрос на образование резко возрастает.

У нового среднего класса есть два главных страха помимо климатического:
1. Страх инвестиций. Раньше были стабильные финансовые инструменты, вы могли купить недвижимость, золото, валюту. Сейчас надежных инструментов сохранения сбережений на горизонте 5 лет нет.
2. Как сберегать, чтобы не остаться в старости без всего.

Решение – вы инвестируете в детей. Если они подготовлены к будущему, они обеспечат вам комфортную старость. Для этого они должны быть хорошо образованы, хорошо зарабатывать и вас любить. Финансовые инвестиции и детская педагогика – в общем-то про одно и то же.

Одна из ключевых компетенций – работа с неопределенностью. Мы как люди стремимся к уменьшению неопределённости, хотим ее снижать и знать, что будет завтра. Мы хотим иметь долгое и стабильное расписание, а не как на «Острове», но жизнь именно такая, как на «Острове».

Я хочу закончить свою лекцию одним примером. Это произошло почти 100 лет назад в 1921 году в советской России, еще разрушенной, голодной. Однажды к одному известному художнику пришли двое молодых людей и попросили написать их портреты. А он тогда был занят и рисовал Шаляпина. Он им сказал: «Почему я должен бросить портрет Шаляпина и рисовать вас?». Они ответили, что будут знаменитыми. 1921 год, два молодых человека, каждому чуть больше 20 лет в тот момент. Они его смогли переубедить, он отставил Шаляпина и взялся за их портреты. Они заплатили ему тем, что у них было. А до этого они подрабатывали на мельнице, таскали мешки с мукой. Мельник расплатился с ними мешком муки и петухом. И двое недоедающих молодых людей берут муку, петуха и относят это художнику, чтобы он нарисовал их портрет. Они в этот момент фиксируют ставку, они делают то, что называется в этой модели risk taking. Они делают командный проект с высокой вероятностью потери активов, но с долгой качественной ставкой.

Автор этой картины – Борис Кустодиев – нарисовал двух будущих лауреатов премий по физике и по химии Петра Капицу и Николая Семенова. У них в тот момент даже в 1921 году были глубокие фундаментальные знания, потому что вузы в царской России давали крутые качественные знания, они сделали высокую ставку, зафиксировали ставку. Каждый из них не был предпринимателем, но был предприимчивым. И каждый из них сделал крупные шаги в науке. Они научились сочетать глобальные и национальные ценности.

Через год Капица уехал в Англию в лабораторию Резерфорда изучать атом, а еще через десять лет вернулся в советскую Россию и встал у основ атомного проекта, во многом благодаря которому, мы сегодня существуем. Каждый из них опирался на сеть доверия в команде, с которой они занимались в науке, которая была выше национальных границ, и которая впоследствии в жизни их много раз спасала. Это уверенность в будущем как метакомпетенция.

Я уверен в одном: несмотря на то, что нам предстоят бурные 20-е, эти годы будут далеко не так тяжелы, трагичны и сложны как то, что было с нашими предками 100 лет назад. А если они справились с гораздо более сложными задачами, то, что нам остается кроме того, чтобы тоже справиться.

Добро пожаловать в 2020-е годы.

Источник

]]>
http://www.so-l.ru/news/y/2019_12_04_bolshinstvo_nashih_gipotez_s_kotorimi_mi Wed, 04 Dec 2019 03:37:11 +0300
<![CDATA[Спинтроника снова. И снова]]>

Ученые из Массачусетского технологического института (MIT) предложили новый метод для вычислительных процессов, при которых устройство не будет использовать электричество и выделять тепло. Вместо него исследователи используют магнитные материалы и их свойства.

Ученые также используют квантовые эффекты — например, перенос спинового момента элементарных частиц. Таким образом, их устройство может переключаться из одного состояния в другое без потребления электричества, только на магнитных и спиновых эффектах. Ученые уверены, что это позволит сократить выбросы вредных веществ в окружающую среду и увеличит мощность устройств в будущем.

Мощность увеличится из-за того, что классические компьютеры используют огромное количество электроэнергии для вычислений и хранения данных и производят много тепла впустую. В поисках более эффективных альтернатив исследователи приступили к разработке «спинотронных» устройств на магнитной основе, которые потребляют относительно мало электроэнергии и практически не производят тепла.

Чемпион по го заявил, что ИИ невозможно победить, и завершил карьеру

Для того, чтобы увеличить потенциал устройств, исследователи использовали явление под названием спиновая волна. Это квантовое свойство электронов в магнитных материалах с решетчатой структурой. В таких материалах намагниченность упорядочена, а возникающие нарушения не локализуются, а начинают распространяться в виде волны.

Источник

]]>
http://www.so-l.ru/news/y/2019_12_03_spintronika_snova_i_snova Tue, 03 Dec 2019 04:28:30 +0300
<![CDATA[Мировое народонаселение и вариации климата]]>

Алексей Бялко
«Природа» №7, 2018

Алексей Владимирович Бялко («Природа» №7, 2018)
Об авторе
Алексей Владимирович Бялко — доктор физико-математических наук, ассоциированный сотрудник Института теоретической физики им. Л. Д. Ландау РАН, заместитель главного редактора журнала «Природа». Область научных интересов — теоретическая физика, науки о Земле.

Эта статья готовилась как отклик на публикацию серии статей Е. Н. Черныха об эволюции человечества. Заключительная часть серии — «Эпоха Нового времени: планетарные метаморфозы», в отличие от предшествующих, основана не на археологических открытиях, а на письменных источниках. История, написанная людьми, в первую очередь показывает влияние человеческого фактора на развитие событий, подчеркивает роль личности в истории. Конечно, письменные источники описывают также следствия событий, не зависящих от воли людей: землетрясений, эпидемий, череды неурожаев. В летописях и в сознании современников эти негативные явления чаще всего воспринимаются как «божья воля». Они были непредсказуемыми, но в какой степени случайными? Попробуем ответить на этот вопрос, сравнив динамику численности людей с известным нам объективным внешним фактором — колебаниями климата.

Человек — уникальный биологический вид. Во-первых, его численность росла аномально быстро, по гиперболическому закону. Иные примеры такого роста в биологии отсутствуют. Во-вторых, человечество сумело победить голод: на сегодняшний день оно обеспечено питанием. Способ, правда, оказался довольно жестоким [1]: сейчас из всех млекопитающих только 4% (по массе) — дикие, 60% — домашний скот, а остальные 36% приходятся на людей. Дикие птицы составляют лишь 40% от общей птичьей массы, а ее основная часть — домашняя птица, которую люди выращивают для еды. В-третьих, человек так изменил атмосферу планеты, что началось потепление климата, и оно происходит все заметнее. Как мы увидим (это главный качественный вывод этой работы), в истории последнего тысячелетия потепление положительно сказывалось на росте народонаселения. По этой причине оно вольно или невольно приобрело психологически позитивную окраску. Это приведет нас к выводу, что сегодня человечество находится в ситуации неустойчивого и плохо предсказуемого развития, которое к тому же сопровождается ошибочным моральным оправданием.

Рост мирового народонаселения
В середине прошлого века австрийский физик Хейнц фон Фёрстер (1911–2002) заметил, что численность человечества N(t) с достаточно высокой точностью возрастает по гиперболическому закону, асимптотически стремясь к бесконечности [2]. Такая зависимость подчиняется дифференциальному уравнению dN/dt = N2/K, где K — некоторая постоянная, имеющая размерность человеко-год. Решение этого уравнения есть N(t) = K/(t0 − t), где постоянная интегрирования t0 есть момент асимптотической бесконечности. Сопоставление с данными о численности, известными к середине XX в., дало Фёрстеру следующую величину предельного времени t0 = 2026,87, или 13 ноября 2026 г. Естественно, при приближении к этому пределу отклонения от гиперболического роста должны были нарастать.

С момента появления первых статей Фёрстера прошло немало времени, отклонения от гиперболы стали весьма заметны, появились уточненные данные о мировом народонаселении в прошлом. По этой тематике возникла обширная литература. Отметим прежде всего книги Сергея Петровича Капицы [3, 4]. Он был членом редколлегии «Природы» и в 1995 г. предлагал напечатать в нашем журнале свою статью о гиперболическом росте численности человечества. Приходится только сожалеть, что по ряду соображений его предложение тогда не было принято.

Капица и многие другие авторы [5–9] предложили свои объяснения гиперболического поведения численности человечества. Их суть в двух словах состоит в том, что благосостояние, обеспеченное техническим прогрессом, стимулирует прогрессивное увеличение численности. Но поскольку рост людей на Земле явление уникальное, то возможность экспериментально проверить истинность теорий отсутствует. По этой причине к объяснениям гиперболического роста приходится относиться только как к гипотезам.

Здесь будет предложен иной метод исследования динамики народонаселения. Математически он очень прост, но не имеет своей целью объяснение факта почти гиперболического роста. Его результат — меняющийся во времени, но ограниченный по амплитуде индекс народонаселения. В силу этой ограниченности он более удобен для сравнения его с вариациями климата.

Сравнение данных по народонаселению и их аппроксимаций
Обратимся к результатам недавних исследований изменения народонаселения за последние два тысячелетия, показанным на рис. 1. В течение последних 70 лет данные из двух источников совпадают с точностью 0,5%, что в логарифмической шкале неразличимо. Расхождения в течение остального времени использованы для определения переменного уровня ошибок, с избытком покрывающего их разность.

Рис. 1. Мировое народонаселение («Природа» №7, 2018)
Рис. 1. Мировое народонаселение. Красная кривая показывает данные Всемирного банка; оранжевая ломаная — данные сайта Worldometers. Две синие штриховые гиперболы построены по приближениям Фёрстера (верхняя) и Капицы (нижняя), красная — по формуле (1). На врезе синяя кривая есть функция N−1(t), обратная народонаселению, голубая заливка вокруг нее — область возможных ошибок, штриховая синяя кривая — ее квадратичное приближение A(t)

Функция, обратная к гиперболе, вблизи асимптотической точки линейна по времени. Поэтому имеет смысл анализировать обратную функцию N−1(t). Эта функция пропорциональна плотности людей, равномерно распределенных по площади суши или по всему земному шару. Аппроксимация почти линейной функции позволяет увеличить точность. Найдем ее квадратичное приближение:

N−1(t) ≈ A(t) = (t − t0)/246,75 − 7,13 · 10 7 (t − t0)2. (1)

Здесь t0 = 2063 ± 5 есть момент асимптотической бесконечности. Первый, линейный, член (1) при обращении дает гиперболическую зависимость N(t) ≈ 247/(t0 − t) (в миллиардах человек). Второй, квадратичный, член описывает отклонения от гиперболы при ранних временах. Функция N−1(t) и ее приближение A(t) показаны на врезе рис. 1.

Отметим, что момент асимптотики t0 с улучшением статистики заметно вырос. У Фёрстера и Капицы он приходился на 2025–2027 гг., а для современных данных отдалился до 60-х годов текущего столетия.

Возможные ошибки использованных данных можно оценить, сравнивая данные разных источников. Естественно, они довольно велики в начале нашей эры и в Средневековье, но для последних двух столетий в логарифмическом масштабе ошибки незаметны.

Найдем относительную разность между фактической численностью народонаселения и его параболической аппроксимацией:

IP(t) = 1/N(t)A(t) − 1; |IP(t)| < 0,5; < IP(t) > ≈ 0. (2)

Эта функция безразмерна и ограниченна. Ее среднее значение на интервале (1–2000) почти равно нулю. Максимумы соответствуют ускоренному росту населения, минимумы — его замедлению, глубокие минимумы — падению численности людей, что случалось довольно редко. Назовем функцию IP(t) индексом народонаселения. Он вместе с интервалом ошибок изображен на рис. 2, где дано его сравнение с вариациями климата.

Рис. 2. Температура приземного воздуха и индекс народонаселения («Природа» №7, 2018)
Рис. 2. Температура приземного воздуха и индекс народонаселения. Красными точками показана температура [11], смещенная вверх на 0,35°, красной кривой — усреднение точечных данных по скользящему интервалу 100 лет. Синяя кривая — индекс народонаселения (голубая заливка — диапазон ошибок). Среднее значение обеих кривых по интервалу 50–1930 гг. равно нулю

Индекс народонаселения и вариации климата
Суша Земли расположена преимущественно в Северном полушарии, где и обитает большая часть человечества. Глобальный климат определяется главным образом состоянием поверхности океана, а для нашей задачи основной интерес представляет климат полушария за последние два тысячелетия. Есть несколько исследований [10–12], которые восстанавливают региональные и средние температуры суши по историческим хроникам и косвенным данным. Последние состоят из результатов дендрохронологического и изотопного анализов озерных осадков и сталагмитов пещер. Очень важна и методика обработки этих разнородных данных. Их дисперсия в любом случае оказывается высокой. В качестве основной базы данных был выбран список температур с 1-го по 1979 г. [11] и его столетняя скользящая средняя. Поскольку для сравнения с индексом представляют интерес только относительные вариации температуры, то исходные данные на графике смещены вверх на 0,35° с целью обнуления средней температуры по интервалу (1–1979).

События истории на фоне климата и народонаселения
Посмотрим на рис. 2, вспоминая историю. В течение первой тысячи лет не было заметных экстремумов ни температуры, ни индекса мирового населения: их максимумы и минимумы лежат в пределах ошибок. Тем не менее рост и убывание индекса населения отвечают расцвету и падению Римской империи, а небольшой климатический минимум VI в. предваряет длительный застой индекса в Средневековье.

Первый существенный максимум температур отмечен в XI в., он называется средневековым климатическим оптимумом. За ним вскоре последовал и максимум народонаселения. Растущая плотность населения Европы, возможно, стала одной из причин походов крестоносцев XII–XIII вв. Не исключено также, что экспансия монголов, начавшаяся в XIII в., также была следствием средневекового климатического оптимума. Но в этом случае личная роль Чингисхана оказалась настолько значительной, что влияние климата на монгольские завоевания не выглядит убедительно.

Температурный минимум конца XIII в. привел к Великому голоду 1315 г., обезлюдившему значительную часть Европы. За ним последовала «Черная смерть» — чума, начавшаяся в Азии в 1330-х и продолжившаяся в Европе в 1340–1350-х годах. Восстановление населения после этих двух катастроф происходило очень медленно: индекс достиг максимума только через 150 лет, после небольшого потепления в начале XV в. Но вскоре, в начале XVII в., наступило существенное похолодание, известное как малый ледниковый период. За ним последовало падение индекса, а минимум народонаселения пришелся на окончание XVII в.

Причины запаздывания отклика на вариации климата
Разница между последовательными экстремумами температуры и индекса народонаселения оказалась весьма значительной, она составляет 103 ± 23 года (табл.). Такое запаздывание подтверждает корреляционная функция температуры и индекса народонаселения, она имеет максимум при запаздывании индекса на 91 год.

Таблица. Экстремумы температуры и индекса населения

Экстремумы температуры и индекса населения («Природа» №7, 2018)
В чем же причины такой задержки индекса на 3–4 поколения относительно температуры? Одна из них очевидна: от максимума рождаемости до максимума населенности (и от минимума рождаемости до минимума населенности) проходит время, близкое к средней продолжительности жизни. В течение последних двух тысячелетий она менялась, поэтому для оценки будем считать ее равной 50 годам. Но максимум рождаемости тоже не обязан быть близок по времени к периодам роста урожайности, которые в Северном полушарии долго были связаны с потеплением климата. Между ними пролегало время постепенного накопления богатства (или траты накопленного добра при плохих урожаях либо стихийных бедствиях). Длительность периода смены благосостояния трудно определить количественно, для оценки можно принять те же два поколения. В сумме и получится примерно столетие запаздывания.

Нарастающие противоречия динамики народонаселения и потепления климата
Число людей, как видно из рис. 1, изменяется во времени достаточно гладко. Причина непрерывности функции N(t) и ее первых производных ясна из исторического анализа: численность населения отстает от момента изменения рождаемости на среднюю продолжительность жизни. Конечно, разрывность этой функции в принципе может возникнуть вследствие неожиданной пандемии или, скажем, падения на Землю крупного астероида. Если считать вероятности этих событий низкими, то реальны предсказания численности людей на Земле на достаточно длительные сроки. В настоящий момент ожидаемая продолжительность жизни по разным странам варьируется от 50 до 83 лет, а по миру в среднем она составляет 67 лет. Таким образом, можно было бы оценить численность человечества примерно до 2085 г. К сожалению, так это не получается.

Есть разные методики предсказания будущего народонаселения планеты. Наиболее распространенный подход основан на предположении, что в будущем число людей должно достичь некоторого предела в диапазоне 10–12 млрд человек, и эта численность окажется устойчивой. Плавный переход к этому пределу предполагает, что ежегодный прирост численности будет монотонно убывать до нуля и около него остановится. Но принципиального запрета отрицательного прироста населения не существует.

Здесь для предсказания будут использованы методы экстраполяции как прямой, так и обратной численности народонаселения; последний близок к способу, примененному для интерполяции в начале этой статьи; ранее он использовался в работах [13, 14]. При этом мы будем искать экстраполяции в виде полиномов разной степени, оставляя только те из них, которые приводят к максимуму численности, а не уходят в бесконечность. Поэтому среди полиномиальных приближений обратной функции N−1(t) оставим лишь те из них, которые не пересекают нуля.

Используются данные о народонаселении Всемирного банка за 1950–2015 гг. (будем обозначать эти данные и результаты экстраполяций как A), а также сайта Worldometers за 1951,5–2018,5 гг. (обозначим их B). Оказалось, что небольшие различия исходных данных A и B в 1980–1990-х годах приводят к существенной разнице в прогнозах.

Прямая экстраполяция численности мирового народонаселения N(t) дает только кубические полиномы с максимумами, обозначим их как A и B; полиномы остальных степеней неудовлетворительны, поскольку на больших временах они устремляются к бесконечности.

Экстраполяции обращения N−1(t) исходных данных численности полиномами от третьей до седьмой степени изображены на рис. 3. При этом полиномы четвертой степени пересекают нуль и, следовательно, не представляют дальнейшего интереса для прогноза. Приближения пятой, шестой и седьмой степеней обоих исходных данных оказались близкими друг к другу, что повышает вероятность развития по этим сценариям по сравнению с кубическими экстраполяциями.

Рис. 3. Обратная численность (плотность) народонаселения с 1950 г. по настоящее время и ее экстраполяции полиномами («Природа» №7, 2018)
Рис. 3. Обратная численность (плотность) народонаселения с 1950 г. по настоящее время (синяя кривая, исходные варианты А и В неразличимы) и ее экстраполяции полиномами. Степени полиномов обозначены после букв А или В. Полиномы четвертой степени пересекают нуль, эти экстраполяции неприемлемы. Экстраполяции А5, А6, А7, а также В5, В6, В7 близки между собой. Область наиболее вероятных прогнозов плотности населения показана голубой заливкой для вариантов А и синей для В

Прогнозы численности человечества, полученные всеми перечисленными способами, показаны на рис. 4. Максимумы народонаселения, соответствующие разным степеням экстраполяций В, оказались достаточно близкими по времени: 2039 г. для кубической аппроксимации при численности 8,1 млрд и 2045–2046 гг. при численности 9,8–10,4 млрд человек. Экстраполяции обратных данных A приводят к худшей предсказуемости, их максимумы лежат в более широких диапазонах по сравнению с вариантами B, они отстоят дальше по времени. Максимальное народонаселение Земли в диапазоне 12,5–13,5 млрд человек достигается при обращении экстраполяций A5, A6, A7 в 2055–2060 гг., после чего происходит резкое снижение численности. Наиболее узкий диапазон дают прямые экстраполяции численности: они проходят свои максимумы в 2049 г. (8,7 млрд) и в 2057 г. (9,2 млрд).

Рис. 4. Численность народонаселения с 1950 г. по настоящее время, прогноз Worldometers до 2050 г., а также обращения полиномиальных экстраполяций плотности населения, показанных на рис. 3 («Природа» №7, 2018)
Рис. 4. Численность народонаселения с 1950 г. по настоящее время (красная кривая), прогноз Worldometers до 2050 г. (черная штриховая кривая), а также обращения полиномиальных экстраполяций плотности населения, показанных на рис. 3 (штриховые кривые). Степени обратных экстраполяционных полиномов показаны цифрами после букв A или B. Области наиболее вероятных прогнозов численности населения показаны розовой заливкой для исходных данных A, красной для данных B, зеленой для прямых экстраполяций A и B третьего порядка

Таким образом, рассчитать численность населения на ожидаемую сегодня продолжительность жизни, т.е. на 60–65 лет вперед, к сожалению, не удается. Надежный прогноз ограничивается всего лишь 40–45 годами, достигая 60-х годов текущего столетия. Причины этой ограниченности кроются как в небольших ошибках исходных данных, так и в том обстоятельстве, что после достижения максимума прогноз становится неустойчивым вследствие непредсказуемого влияния социальных факторов.

Каким именно социальным напряжением будет сопровождаться снижение численности мирового народонаселения, сказать трудно. Предыдущие снижения в течение двух тысячелетий были следствиями неурожаев и пандемий, сравнение предстоящих событий с ними вряд ли уместны. Уменьшение рождаемости в глобальном масштабе уже происходит, и в случае его постепенного продолжения оно не предвещает миру значительных кризисов. Такой сценарий, по-видимому, соответствует кубическим полиномам A и B (рис. 4), т.е. плавному достижению относительно невысокого максимума около 9 млрд человек и последующему плавному снижению. Но вполне вероятным сценарием представляется и достижение высокого максимума около 12 млрд человек, за которым следует снижение численности. В этом случае само падение, более похожее на катастрофу, скорее всего, станет следствием чрезвычайных социальных напряжений.

Используя полученные прогнозы, вычислим индекс народонаселения на будущее и сравним его с предстоящими изменениями климата. Ранее мы видели, что индекс уже прошел максимум в 1996 г. Отклонения от гиперболы только нарастают со временем, поэтому снижение индекса продолжится. С климатом ситуация несколько сложнее. Ранее для оценок использовалась температура Северного полушария, рассчитанная до 1979 г. и смещенная на 0,35°. Примерно такой же сдвиг соответствует приведению температурных данных от средней высоты Евразии к уровню моря. Поэтому для оценки температур второй половины будем использовать глобальные данные, которые зависят главным образом от температуры океана.

Начиная с 1996 г. углубляется расхождение между растущей глобальной температурой и падающим индексом народонаселения (рис. 5). Тот факт, что климат теплеет, уже мало у кого вызывает сомнения; два с половиной года назад он был признан мировым сообществом. Напомню, что Парижский климатический договор 2015 г. планирует предельное повышение температуры на 1,5° или 2° к концу столетия. Достижение этих целей требует согласованного снижения выбросов в атмосферу диоксида углерода, т.е. сокращения сжигания ископаемых топлив, в первую очередь угля. Но даже при сокращении выбросов ведущими индустриальными странами, цели, намеченные на 2100 г., труднодостижимы.

Рис. 5. Индекс народонаселения и глобальная температура («Природа» №7, 2018)
Рис. 5. Индекс народонаселения (синяя кривая и синяя заливка прогнозного диапазона) и глобальная температура (красная кривая и розовая заливка диапазона прогнозов). В текущем столетии тенденция их противоположного изменения практически необратима

Возможность их выполнения становится еще более сомнительной, когда в действие вступают непредсказуемые негативные факторы, такие, например, как производство криптовалют. Недавно было отмечено влияние биржевой торговли биткойнами (рис. 6) на выбросы CO2*. Производство каждого биткойна сегодня требует объемных вычислений на мощных компьютерах. Они потребляют электроэнергию в количестве, заметном в мировом масштабе [15]. Для ее получения используются в основном ископаемые топлива. Так, в Китае и США в 2017 г. заметно увеличилось сжигание угля. Поэтому выбросы в атмосферу CO2 в прошлом году возросли, хотя за предыдущий год намечалось если еще не снижение выбросов, то, по крайней мере, их выход на постоянный уровень.

Рис. 6. Курс биткойна и его гиперболическая аппроксимация («Природа» №7, 2018)
Рис. 6. Курс биткойна и его гиперболическая аппроксимация

Как может сказаться на выбросах парниковых газов сокращение численности мирового населения, которое, вполне вероятно, начнется в 2060-х годах, сказать достаточно сложно. Возможно, даже положительно, если сокращающееся население перестанет сжигать ископаемое топливо ранее сроков, предусмотренных Парижским соглашением. Но может развиться и обратная ситуация: стресс, вызванный убыванием числа людей, приведет к пренебрежению ранее достигнутыми договоренностями. В любом случае что-то планировать на конец текущего столетия затруднительно: никто пока не принимает во внимание, что кризис народонаселения наступит всего лишь через 30–40 лет, и именно он определит дальнейшее развитие событий. Насколько справедливы высказанные здесь прогнозы, станет ясно заметно раньше 2060 г., когда численность человечества станет приближаться к своему максимуму. Осталось ждать недолго.

Подведем итоги. «Встарь, во время оно» потепление климата приводило к ускорению роста населения, а похолодание — к его угнетению. В настоящее время и в ближайшем будущем имеет место обратная ситуация: климат становится теплее, а рост народонаселения все более замедляется

Источник

]]>
http://www.so-l.ru/news/y/2019_12_03_mirovoe_narodonaselenie_i_variacii_klima Tue, 03 Dec 2019 04:22:02 +0300
<![CDATA[Реклама в инете как новый «пузырь доткомов»]]>

Федерик и Мартийн начали статью с описания встречи Мела Кармазина, президента Viacom, с основателями и генеральным директором Google, Ларри Пейджем, Эриком Шмидтом и Сергеем Брином, в июне 2003 года.

Шмидт объяснил Кармазину как зарабатывает их компания. Бизнесы платят за ссылки, которые появляются первыми при поисковом запросе, и Google также является посредником между сайтом, продающим рекламное место и компанией, которая хочет разместить баннер. Шмидт заявил, что успех той или иной рекламной кампании легко измерить.

Дженна Артс
Кармазин был поражён. Он продавал рекламу во время финала Суперкубка за $3 млн. Почему? Потому что столько она стоила, без всяких измерений прибыльности. Тогда он сказал основателям Google, что они «лезут в магию».

Залез ли Google к вам в голову?
На протяжении более ста лет реклама была скорее искусством, чем наукой. Ролик шёл в эфир, объявление публиковалось в газете — после этого оставалось лишь молиться, что кто-то обратит на них внимание.

Но с начала 1990-х всё изменилось. Гиганты сбора данных Google и Facebook оказались способны в нужное время донести нужное сообщение о вашем продукте до нужного человека. Но работают ли они? Получается ли у рекламных платформ манипулировать нами?

Если посмотреть на размер рынка, то ответ кажется очевидным: да, получается. Каждый год количество денег, вложенных в рекламу, растёт. Согласно исследованию фирмы eMarketer, в 2018 году на интернет-рекламу было потрачено более $273 млрд, причём большинство объявлений были куплены у Google ($116 млрд в 2018 году) и Facebook ($54,5 млрд в 2018 году).

Медиа тем временем пестрят заголовками о тёмных делах этих ИТ-гигантов, а писатели один за другим публикуют статьи о «закате эры свободной воли».

Юваль Ной Харари, например, утверждает, что не за горами время, когда системы сбора и обработки данных «будут знать людей лучше, чем мы сами знаем себя». Профессор Гарвардского университета Шошанна Зубофф прогнозирует «седьмое массовое вымирание», жертвой которого станет «воля к волеизъявлению».

«Лучшие умы поколения»
Один из разработчиков Facebook как-то сказал: «Лучшие умы моего поколения размышляют над тем, как заставить людей переходить по рекламным ссылкам». Для написания этой статьи авторы поговорили с этими умами: экономистами, работающими или работавшими на крупнейшие компании Кремниевой долины: Yahoo!, Google, Microsoft, eBay, Facebook, Netflix, Pandora и Amazon.

Разобравшись в экономической терминологии, журналисты поняли, что законы рынка стоимостью четверть триллиона долларов далеки от логичности. Что даже известная информация и крупнейшие массивы данных не всегда могут помочь. Что организации тяжело поддаются изменениям. И что нами легко манипулировать.

Одним из первых, кто ответил на просьбу об интервью, стал Стив Таделис, бывший профессор экономики Калифорнийского университета и консультант eBay. Когда Таделис только начал знакомство с компанией, он встретился с маркетинговыми консультантами eBay, которые заявили, что точно знают, насколько прибыльной была та или иная рекламная кампания eBay.

Таделис спросил о методах, используемых для вычисления, и услышал, что используются «собственные функции преобразования» — но за этим термином скрывается обычная статистика. Еженедельные расходы на рекламу объединяются с продажами за неделю, а затем составляется точечный график.

Но, как заметил сам Таделис, это бред. Базовый принцип статистики гласит, что корреляция не означает причинно-следственной связи. График не имеет никакого смысла, потому что не исключает людей, которые и так собирались зайти на eBay — это, всё-таки, не маленькая компания. Если человек хочет купить ботинки в интернете, рано или поздно он скорее всего окажется на сайте, независимо от того, видел он рекламу или нет.

Таделис решил уточнить, как консультанты eBay различают пользователей, которые и так собираются купить что-то на сайте, от пользователей, которые увидели рекламное объявление, перешли по ссылке и что-то купили. Оказалось, никак.

Не такая и удачная рекламная кампания
Спустя две недели Таделис пришёл на презентацию отдела маркетинга eBay. Основной упор во время совещания маркетологи делали на рекламу по ключевому слову «eBay». За небольшую цену Google помещал ссылку на сайт первой в результатах поиска. Согласно их вычислениям, за каждый доллар, который компания тратит на рекламу, она зарабатывает $12,28.

Отношение Таделиса к этому выводу было скептическим. Да, люди часто переходят по платной ссылке, но следующей ссылкой идёт бесплатная ссылка на сайт eBay.com. Вероятнее всего, что люди переходили бы и по ней.

Тогда учёный предложил эксперимент: ненадолго прекратить рекламную кампанию и проверить, работала ли она. Маркетологам эта идея не понравилась, но спустя несколько месяцев условия изменились. eBay хотел добиться снижения цен у сети MSN (Bing и Yahoo!) и в качестве рычага воздействия согласился прекратить рекламную кампанию по ключевому слову «eBay».

Таделис возглавил проведение эксперимента, и спустя три месяца выяснилось, что тот трафик, который сайт получал с помощью перехода по платным ссылкам, теперь поступал через обычные ссылки. Таделис всё это время был прав, а eBay ежегодно тратил $20 млн на рекламу по ключевому слову.

После этого финансовый отдел компании встрепенулся. Таделис получил разрешение прекратить рекламировать сайт на Google на три месяца на трети территории США, а также добавить к «eBay» такие ключевые слова, как «ботинки», «рубашки» и «стеклянная посуда».

Отдел маркетинга прогнозировал падение продаж по меньшей мере на 5%, но спустя одиннадцать недель отсутствие рекламы не возымело практически никакого эффекта. Согласно подсчётам Таделиса, на каждый доллар, который eBay тратила на контекстную рекламу, она теряла примерно 63 цента.

Фредерик также поговорил с Рэнделлом Льюисом, экономистом, работавшим в Yahoo!, Google и Netflix, который сейчас возглавляет отдел исследований рекламной платформы Nanigans. Специализация Льюиса — научные эксперименты, связанные с рекламой, что сделало его профессионалом в области разочарования рекламодателей.

Ошибку, которую допустила eBay, повторяют и рекламные баннеры, видео в Instagram и реклама в Facebook. Методы, которые используют компании для измерения количества переходов, продаж и загрузок после просмотра рекламы, в корне неверны.

Ни один из методов не может отличить переходы, продажи и загрузки, которые совершаются без просмотра рекламы от тех, которые не совершились бы без рекламы. Более того, величайшие умы поколения создают алгоритмы, которые делают систематическую ошибку отбора ещё сильнее.

​Дженна Артс
Например, если Amazon покупает переходы у Facebook и Google, алгоритмы этих платформ будут искать тех пользователей, которые переходят по ссылкам на Amazon. А какие пользователи чаще всего переходят по ссылкам на Amazon? Логично предположить, что постоянные покупатели Amazon. Да, алгоритм будет создавать переходы, но не будет создавать их больше, чем и так совершалось бы.

Такой ошибочный подход применяют не только рекламные платформы, но и рекламодатели. Они делают рекламу для тех, кто и так готов совершить покупку.

Если посмотреть рекламу машины Renault, то вскоре весь монитор будет забит баннерами с рекламой Renault. Если отправить в корзину онлайн-магазина платье, то оно будет преследовать тебя по всему интернету.

Таргет на основе алгоритма звучит технологически здорово, но зачастую бесполезен, потому что большинство рекламных платформ не может ответить на вопрос, совершает ли их алгоритм ошибку отбора или реклама действительно работает.

Ещё одна ошибка системы связана с поведением пользователей. Люди видят рекламу в интернете только когда они сидят в интернете, а сам факт того, что они сидят в интернете, означает, что они могут совершить покупку в интернете. Экономисты Yahoo! продемонстрировали верность этого утверждения с помощью эксперимента.

Несколько недель сайт Yahoo.com отображал рекламный баннер Audi. За это время его увидели 35 млн посетителей. Исследование показало, что те люди, которые видели баннер, в 12 раз чаще вводили в поисковике запрос «Audi», чем те, которые баннер не видели.

Кампанию можно было бы назвать успешной, вот только 15 миллионам других посетителей сайта показывали баннер НКО, призывающий к спасению черепах. И оказалось, что эти пользователи тоже в 12 раз чаще искали Audi, чем те, кто не видел ни того, ни другого баннера.

У черепах и Audi, конечно, нет ничего общего, в отличие от пользователей, которые смотрели на баннеры: обе группы были в интернете, обе группы видели какую-то рекламу и обе группы хотели найти что-то с помощью поисковика.

Сейчас считается, что чем больше данных у платформы, тем успешнее будет рекламная кампания. Конечно, реклама игр больше понравится геймерам. Но компании, продающие рекламу, загружают в свои сложные алгоритмы тонны данных, хотя на деле оказывается, что это не приносит желаемого результата.

Проведите эксперимент!
К счастью, есть надёжный способ проверки работы рекламы: эксперимент с разделением целевой аудитории на две случайные группы, одна из которых будет видеть рекламу, а другая — нет. Так можно исключить ошибку отбора.

Экономисты Facebook провели пятнадцать экспериментов, которые показали, насколько велико воздействие ошибки отбора. Крупный онлайн-магазин запустил кампанию на Facebook. Предполагалось, что на 1 490 просмотров рекламы приходится одна покупка.

Но эксперимент показал, что многие из тех, кто видел рекламу, и так планировали совершить покупку в этом магазине, и лишь один пользователь из 14 300 нашёл магазин благодаря рекламе. Другими словами, воздействие ошибки отбора было в десять раз выше, чем эффективность рекламы!

Похожие эксперименты с другими видами компаний показали схожие результаты, а в одном случае влияние ошибки отбора оказалось в пятьдесят (!) раз сильнее. А в семи из пятнадцати экспериментов эффективность рекламной кампании без влияния ошибки отбора оказалась столь низкой, что статистически могла быть приравнена к нулю.

Итак, что же необходимо знать для успешной рекламной кампании? Можно ли рекламодатель точно узнать, насколько выгодна та или иная реклама?

Во время работы в Yahoo! Рэнделл Льюис провёл двадцать пять крупных экспериментов в области рекламы, а после этого написал исследовательскую работу под названием «О практической невозможности измерения прибыльности рекламы».

Почему же у него ничего не вышло? Если хочешь измерить что-то небольшое, необходим большой охват. Фредерик предложил такой пример. Предположить, что он хочет узнать, сколько людей имеют редкое заболевание, кистозный фиброз (один человек из 3 400, но допустим, что это неизвестная информация). Итак, он открывает телефонную книгу и звонит десяти тысячам человек. А потом ещё десяти тысячам. И ещё десяти тысячам.

Как видите, результаты опроса неоднозначны, потому что десять тысяч — слишком маленькая выборка для получения достоверных данных. Лучше позвонить миллиону человек. И ещё миллиону. И ещё одному миллиону. Тогда результат становится более верным.

После этого Фредерик предлагает предположить, что информация о том, сколько людей болели гриппом в прошлом году, является неизвестной (каждый двадцатый). Десяти тысяч звонков было бы достаточно для получения объективных данных. Так как грипп встречается часто, размер испытательной группы может быть небольшим.

Вот в чём смысл этого примера: реклама — это кистозный фиброз, а не грипп. И даже это утверждение несправедливо по отношению к фиброзу, потому что люди, которые покупают что-то благодаря рекламе встречаются реже, чем кистозный фиброз.

Автор предлагает повторно взглянуть на эксперимент Таделиса для eBay. Он выяснил, что компания теряла 63 цента на каждый доллар, который вкладывала в рекламу Google, но эта оценка является не совсем точной. Если бы этот эксперимент повторялся бесконечно, в 95% всех случаев прекращения рекламной кампании выяснялось бы, что eBay теряет от $1,24 до $0,03.

В статистике это называется доверительным интервалом, и в рекламном бизнесе доверительный интервал, обычно, огромен. С таким показателем логичным решением для eBay было бы прекратить покупать рекламу.

Но если бы их маркетинговый отдел показал чуть большую эффективность — например, на каждый доллар, который компания вкладывала в рекламу, она теряла бы 10 центов, — то диапазон доверительного интервала составил бы от потери в 70 центов до прибыли в 50 центов.

Чем может быть полезна такая информация? Если нельзя дать однозначного ответа на вопрос, была ли рекламная кампания успешной или нет, то откуда рекламодатели знают, стоит ли кампания своих денег? «По сути, они не знают», — отвечает Рэнделл Льюис.

Итак, применяются ли эти знания в бизнесе? На этот вопрос решил ответить Джастин Рао, бывший сотрудник Yahoo!, Microsoft и других компаний.

До того, как Рао пришёл в рекламный бизнес, он занимался полевым исследованием секты, которая верила в то, что конец света наступит 21 мая 2011 года. Он предлагал членам секты денежное вознаграждение. В случае, если они согласятся на его получение после Судного дня, размер вознаграждения увеличится. Но их вера оказалась непоколебимой. В своём исследовании Рао написал: «Чем сложнее доказать убеждение, тем сложнее его опровергнуть».

Исследование Стива Таделиса в eBay в своё время наделало много шума: о нём писали Harvard Business Review, The Economist, The Atlantic, BBC и различные блоги о маркетинге. Но возымело ли оно эффект?

Рао выяснил, что после публикации новости о миллионах долларов, которые eBay потратила впустую, количество поисковой рекламы снизилось всего на 10%. Несмотря на существование экспериментальных доказательств бесполезности такой рекламы, компании продолжали скупать одно рекламное место за другим.

Аналитика #FitGirl
Стив Таделис смог лично убедиться в непоколебимости веры маркетологов. Финансовый директор eBay попросил его провести исследование успешности партнёрского маркетинга. Например, когда какой-нибудь инфлюенсер отмечает на фотографии в Instagram бренд леггинсов.

Директор партнёрского маркетинга тогда сказал Таделису, что даже если выводы по результатам эксперимента окажутся неутешительными, он в них не поверит.

Звучит неправдоподобно, но компании не обладают ресурсами, чтобы узнать, приносит ли реклама доход. eBay хотелось бы знать, прибыльны ли её рекламные кампании, но её отделу маркетинга эта информация не нужна.

Ему важно лишь получить максимально большой бюджет на проведение собственно кампании, а сделать это проще, когда можно продемонстрировать её успешность. Внутри маркетингового отдела существует конкуренция между ТВ-рекламой, печатной рекламой и интернет-рекламой, а такие отношения едва ли приветствуют независимые отчёты.

Плохая методология устраивает всех. Она устраивает издательство, владельца того или иного медиа, начальника владельца медиа и рекламное агентство. Каждый сможет похвастаться успешной кампанией.

Дэвид Райли
Бывший глава экономического отдела Yahoo!, сотрудник стримингового сервиса Pandora.
Джесси Фредерик заключает, что лучше всего маркетологи справляются с маркетингом собственного маркетинга.

Работает ли интернет-реклама? Мы попросту не знаем
Компании ищут ответа на вопрос у специалистов по анализу данных, а специалисты вроде Льюиса не могут его найти. И тогда компании нанимают чрезмерно уверенных в себе людей, которые делают вид, что знают то, чего никак не могут знать

Источник

]]>
http://www.so-l.ru/news/y/2019_12_03_reklama_v_inete_kak_noviy_puzir_dotkom Tue, 03 Dec 2019 04:13:28 +0300
<![CDATA[График Гартнера-2019]]>

График Гартнера 2019: о чём все эти модные слова?
График Гартнера для тех, кто работает в сфере технологий, – всё равно что выставка высокой моды. Взглянув на него, вы можете заранее узнать, какие слова самые хайповые в этом сезоне и что вы услышите на всех ближайших конференциях.

Мы расшифровали, что скрывается за красивыми словами на этом графике, чтобы вы могли тоже говорить на этом языке.

Для начала буквально пару слов, что же это за график. Каждый год в августе консалтинговое агенство Гартнер выпускает отчёт – Gartner Hype Curve. По-русски это «кривая ажиотажа», или, проще говоря – хайпа. 30 лет назад рэперы из группы Public Enemy пели: «Don’t believe the hype». Верить или нет, вопрос личный, но хотя бы знать эти ключевые слова стоит, если вы работаете в сфере технологий и хотите знать мировые тренды.

Это график общественных ожиданий от той или иной технологии. По мнению Гартнера, в идеальном случае технология последовательно проходит 5 стадий: запуск технологии, пик завышенных ожиданий, долина разочарования, склон просвещения, плато продуктивности. Но бывает и так, что она тонет в «долине разочарования» — примеры можете вспомнить сами очень легко, взять те же самые биткоины: изначально попав на пик как «деньги будущего», они быстро скатились вниз, когда стали очевидны недостатки технологии, прежде всего ограничения на количество транзакций и бешеное количество электроэнергии, требуемое на порождение биткоинов (что влечет уже проблемы с экологией). И конечно, нельзя забывать, что график Гартнера – это всего лишь прогноз: тут, например, можно почитать подробную статью, где разбираются самые яркие несбывшиеся предсказания.

Итак, пробежимся по новому графику Гартнера. Технологии разделены на 5 больших тематических групп:

Продвинутый ИИ и аналитика (Advanced AI and Analytics)
Постклассические вычисления и коммуникации (Postclassical Compute and Comms)
Сенсорика и мобильность (Sensing and Mobility)
«Дополненный» человек (Augmented Human)
Цифровые экосистемы (Digital Ecosystems)

1. Продвинутый ИИ и аналитика (Advanced AI and Analytics)

Последние лет 10 мы видим звёздный час глубокого обучения (Deep Learning). Эти сети по-настоящему эффективны для своего круга задач. В 2018 году Ян Лекун, Джеффри Хинтон и Йошуа Бенжио получили за открытия в них премию Тьюринга – самую престижную премию, аналог «Нобелевки» в информатике. Итак, основные тренды в этой области, которые вынесены на график:

1.1. Перенос обучения (Transfer Learning)

Вы не обучаете нейронную сеть с нуля, а берёте уже обученную, и назначаете ей другую цель. Иногда для этого нужно переучить часть сети, но не всю сеть, что гораздо быстрее. Например, взяв готовую нейронную сеть ResNet50, обученную на датасете ImageNet1000, вы получите алгоритм, способный классифицировать по изображению очень много разных объектов на очень глубоком уровне (1000 классов по признакам, выработанным 50 слоями нейронной сети). Но вам не нужно обучать всю эту сеть целиком, что заняло бы месяцы.

В онлайне-курсе Samsung «Нейронные сети и компьютерное зрение», для примера, в финальной Kaggle-задаче с классификацией тарелок на чистые и грязные, демонстрируется подход, который за 5 минут даёт вам в распоряжение глубокую нейронную сеть, способную отличать грязные тарелки от чистых, построенную по вышеописанной архитектуре. Исходная сеть не знала, что такое тарелки вообще, она лишь училась отличать птичек от собачек (см. ImageNet).

Источник: онлайн-курс Samsung «Нейронные сети и компьютерное зрение»

Для Transfer Learning нужно знать, какие подходы работают, какие есть готовые базовые архитектуры. В целом, это очень ускоряет появление практических применений машинного обучения.

1.2. Генеративно-состязательные сети (Generative Adversarial Networks, GAN)

Это для тех случаев, когда нам очень сложно сформулировать цель обучения. Чем ближе задача к реальной жизни, тем она понятнее нам («принеси тумбочку»), но тем сложнее её сформулировать как техническое задание. GAN — как раз попытка избавить нас от этой проблемы.

Здесь работают две сети: одна генератор (Generative), другая дискриминатор (Adversarial). Одна сеть учится делать полезную работу (классифицировать картинки, распознавать звуки, рисовать мультики). А другая сеть учится учить ту сеть: у неё есть реальные примеры, и она учится находить заранее неизвестную сложную формулу для сравнения порождений генеративной части сети с объектами реального мира (обучающей выборкой) по действительно важным глубоким признакам: количество глаз, близость к стилю Миядзаки, правильность произношения английского.

Пример результата работы сети для порождения аниме-персонажей. Источник

Но там, конечно же, сложно выстроить архитектуру. Недостаточно просто бросить нейронов, их нужно готовить. И учить приходится неделями. Темой GAN занимаются мои коллеги в Центре искусственного интеллекта Samsung, у них это один из ключевых исследовательских вопросов. Например, вот такая разработка: использование генеративных сетей для синтеза реалистичных фотографий людей с изменяемой позой — например, чтобы создать виртуальную примерочную, или для синтеза лица, что может позволить снизить количество информации, которое нужно хранить или передавать для обеспечения качественной видеосвязи, вещания или защиты персональных данных.

Источник

1.3. Объясняемый ИИ (Explainable AI)

В некоторых редких задачах прогресс в глубоких архитектурах внезапно приблизил возможности глубоких нейросетей к человеческим. Теперь битва идёт за то, чтобы круг таких задач увеличить. Например, робот-пылесос мог бы легко отличить кошку от собаки при лобовой встрече. Но в большинстве жизненных ситуаций он будет неспособен найти кошку, спящую среди белья или мебели (впрочем, как и мы, в большинстве случаев…).

В чем причина успехов глубоких нейронных сетей? Они вырабатывают представление задачи, основанное не на «видимой невооружённым глазом» информации (пикселях фотографии, скачках громкости звука…), а на признаках, полученных после предобработки этой информации несколькими сотнями слоёв нейронной сети. К сожалению, эти взаимосвязи могут также быть бессмысленными, противоречивыми или нести следы несовершенства исходного набора данных. Например, о том, к чему может привести бездумное применение AI в рекрутинге, есть небольшая компьютерная игра Survival Of The Best Fit.

Система для разметки изображений назвала человека, который готовит, женщиной, хотя на картинке на самом деле мужчина (Источник). Это заметили в Институте Виргинии.

Чтобы анализировать сложные и глубокие взаимосвязи, которые мы часто не можем сами сформулировать, и нужны методы Explainable AI. Они организуют признаки глубоких нейросетей так, чтобы после обучения мы могли анализировать выученное сетью внутреннее представление, а не просто полагаться на её решение.

1.4. Периферийная аналитика / AI (Edge Analytics / AI)

Всё, где есть слово Edge, означает буквально следующее: перенос части алгоритмов из облака/сервера на уровень конечного устройства/шлюза. Такой алгоритм будет срабатывать быстрее и не будет нуждаться в подключении к центральному серверу для своей работы. Если вам знакома абстракция «тонкого клиента», то здесь мы этого клиента немного утолщаем.
Это может быть важно для Интернета вещей. К примеру, если станок перегрелся и нуждается в охлаждении, имеет смысл подать сигнал об этом сразу же, на уровне завода, не дожидаясь, пока данные попадут в облако и оттуда уже мастеру смены. Или другой пример: автомобили-беспилотники могут разобраться с дорожной обстановкой самостоятельно, без обращения к центральному серверу.

Источник

Или другой пример, почему это важно с точки зрения безопасности: когда вы на своем телефоне набираете тексты, он запоминает типичные для вас слова, чтобы дальше вам клавиатура телефона их удобно подсказывала – это называется предиктивный ввод текста. Отправлять куда-то в дата-центр все, что вы вводите на клавиатуре, было бы нарушением вашей приватности и попросту небезопасно. Поэтому обучение клавиатуры происходит только в рамках самого вашего устройства.

1.5. ИИ-платформа как услуга (AI PaaS)

PaaS – Платформа-как-услуга – это бизнес-модель, при которой мы получаем доступ к интегрированной платформе, включая её облачное хранилище данных и готовые процедуры. Таким образом, мы можем освободить себя от инфраструктурных задач, и полностью сконцентрироваться на производстве чего-то полезного. Пример платформ PaaS для задач ИИ: IBM Cloud, Microsoft Azure, Amazon Machine Learning, Google AI Platform.

1.6. Адаптивное машинное обучение (Adaptive ML)

Что, если мы позволим искусственному интеллекту адаптироваться… Вы спросите – то есть как?.. Разве он и так не адаптируется к задаче? Проблема вот в чём: каждую такую задачу мы кропотливо оформляем, прежде чем построить для ее решения алгоритм искусственного интеллекта. Вам ответят – оказывается, можно и эту цепочку упростить.

Обычное машинное обучение работает по принципу открытой системы (open-loop): вы готовите данные, придумываете нейронную сеть (или что угодно), обучаете, потом смотрите на несколько показателей, и если вам всё нравится, можно отправить нейросеть в смартфоны – решать задачи пользователей. Но в применениях, где данных очень много и их характер постепенно меняется, нужны другие методы. Такие системы, которые адаптируются и обучают сами себя, организуют в закрытые, самообучающиеся контуры (closed-loop), и они должны работать бесперебойно.

Применения — это может быть потоковая аналитика (Stream Analytics), на основании которой множество бизнесменов принимают решения, или адаптивное управление производством. В масштабе современных применений и с учётом лучше понимаемых рисков для людей, методы, которые составляют решение этой проблемы, все эти методы собираются под общим названием Adaptive AI.

Источник

Глядя на эту картинку, сложно отделаться от ощущения, что футурологов хлебом не корми – дай научить робота дышать…

Постклассические вычисления и коммуникации (Postclassical Compute and Comms)

2.1. Мобильная связь пятого поколения (5G)

Это настолько интересная тема, что сразу отсылаем к нашей статье. Ну а здесь краткая выжимка. 5G за счет повышения частоты передачи данных сделает скорость Интернета нереально быстрой. Коротким волнам сложнее проходить через препятствия, поэтому устройство сетей будет совершенно другим: базовых станций нужно в 500 раз больше.

Вместе со скоростью мы получим новые явления: реалтайм-игры с дополненной реальностью, выполнение сложных задач (таких, как хирургия) через телеприсутствие, предотвращение аварий и сложных ситуаций на дорогах через коммуникацию между машинами. Из более прозаичного: наконец-то перестанет падать мобильный Интернет во время массовых мероприятий, таких как матч на стадионе.

Источник картинки — Reuters, Niantic

2.2. Память следующего поколения (Next-Generation Memory)

Здесь речь идёт о пятом поколении оперативной памяти – DDR5. Samsung анонсировала, что до конца 2019 года появятся продукты на базе DDR5. Ожидается, что новая память будет в два раза быстрее и в два раза более ёмкая с сохранением форм-фактора, то есть мы сможем получить для своего компьютера плашки памяти с ёмкостью до 32Гб. В будущем это будет особенно актуально для смартфонов (новая память будет в версии с низким энергопотреблением) и для ноутбуков (где количество DIMM-слотов ограничено). А ещё машинное обучение требует больших объёмов оперативной памяти.

2.3. Низкоорбитальные спутниковые системы (Low-Earth-Orbit Satellite Systems)

Идея замены тяжелых, дорогих, мощных спутников на рой маленьких и дешевых далеко не нова и появилась ещё в 90-е. Про то, что «Илон Маск скоро будет раздавать всем Интернет со спутника» сейчас не слышал уже только ленивый. Здесь самая известная компания – это Iridium, которая обанкротилась в конце 90-х, но была спасена за счёт Минобороны США (не путать с iRidium – российской системой умного дома). Проект Илона Маска (Starlink) далеко не единственный – в спутниковой гонке участвуют Ричард Брэнсон (OneWeb – 1440 предполагаемых спутников), Boeing (3000 спутников), Samsung (4600 спутников), и другие.

Как обстоит дело в этой области, как там выглядит экономика – читайте в обзоре. А мы ждём первых тестов этих систем первыми пользователями, которые должны состояться уже в следующем году.

2.4. 3D-печать в наномасштабах (Nanoscale 3D Printing)

3D печать, хоть и не вошла в жизнь каждого человека (в форме, обещанной индивидуальной домашней пластиковой фабрики), тем не менее давно вышла из ниши технологий для гиков. Судить можно по тому, что о существовании хотя бы 3D-скульптурных ручек известно любому школьнику, и многие мечтают приобрести себе коробку с полозьями и экструдером для… «просто так» (или уже приобрели).

Стереолитография (лазерные 3D принтеры) позволяют печатать отдельными фотонами: исследуются новые полимеры, для затвердевания которых достаточно двух фотонов. Это позволит в не-лабораторных условиях создавать совершенно новые фильтры, крепления, пружины, капилляры, линзы и… ваши варианты в комментариях! И здесь недалеко до фотополимеризации – только эта технология позволяет «печатать» процессоры и вычислительные схемы. Помимо этого, не первый год существует технология печати графеновых 500-нм трёхмерных структур, но без радикального развития.

Источник

3. Сенсорика и мобильность (Sensing and Mobility)

3.1. Беспилотные автомобили, уровень 4 и 5 (Autonomous Driving Level 4 & 5)

Чтобы не запутаться в терминологии, стоит разобраться в том, какие уровни автономности различают (взято из подробной статьи, к которой мы отсылаем всех заинтересовавшихся):

Уровень 1: Круиз-контроль: помощь водителю в очень ограниченных ситуациях (например – удержание автомобиля на заданной скорости после того, как водитель снял ногу с педали)
Уровень 2: Ограниченная помощь с рулением и торможением. Водитель должен быть готов взять управление на себя практически мгновенно. Его руки находятся на руле, взгляд направлен на дорогу. Это то, что уже есть в Tesla и General Motors.
Уровень 3: Водитель больше не должен постоянно следить за дорогой. Но должен оставаться начеку и быть готов взять управление на себя. Это то, чего пока нет у имеющихся в продаже автомобилей. Все существующие на настоящий момент – на уровне 1-2.
Уровень 4: Настоящий автопилот, но с ограничениями: только поездки в известной области, которая тщательно картографирована и в целом известна системе, и при определенных условиях: например, в отсутствие снега. Такие прототипы есть у Waymo и General Motors, и они планируют запускать их в нескольких городах и тестировать в реальной обстановке. У «Яндекса» есть тестовые зоны беспилотного такси в Сколково и Иннополисе: поездка происходит под присмотром инженера, сидящего на месте пассажира; к концу года компания планирует расширить парк до 100 беспилотных машин.
Уровень 5: Полное автоматическое вождение, полная замена живого водителя. Таких систем не существует, и вряд ли они появятся в ближайшие годы.

Насколько реалистично всё это увидеть в обозримое время? Здесь хотелось бы переадресовать читателя к статье «Почему запустить роботакси к 2020 году, как обещает Tesla, невозможно». Это отчасти связано с отсутствием связи 5G: имеющихся скоростей 4G недостаточно. Отчасти с очень высокой стоимостью автономных машин: они пока нерентабельны, непонятна бизнес-модель. Словом, здесь «всё сложно», и неслучайно Гартнер пишет, что прогноз массового внедрения Уровня 4 и 5 – не раньше, чем через 10 лет.

3.2. Камеры с 3D-зрением (3D Sensing Cameras)

Восемь лет назад игровой контроллер Microsoft Kinect наделал шуму, предложив доступное и сравнительно недорогое решение для 3D-зрения. С тех пор физкультурно-танцевальные игры с Кинектом пережили свой недолгий взлёт и упадок, зато 3D-камеры стали использоваться в промышленных роботах, беспилотных автомобилях, мобильных телефонах для идентификации по лицу. Технология стала дешевле, компактнее и доступнее.

В телефоне Samsung S10 стоит времяпролетная (Time-of-Flight) камера, которая измеряет расстояние до объекта – для упрощения фокусировки. Источник

Если вас заинтересовала эта тема, то переадресуем к очень хорошему подробному обзору камер глубины: часть 1, часть 2.

3.3. Дроны для доставки небольших грузов (Light Cargo Delivery Drones)

В этом году Amazon наделала шуму, когда показала на выставке новый летающий дрон, способный перевозить небольшие грузы до 2 кг весом. Для города, с его пробками, это кажется идеальным решением. Посмотрим, как эти дроны проявят себя уже в самом ближайшем будущем. Пожалуй, здесь стоит включить осторожный скепсис: есть множество проблем, начиная с возможности легкой кражи дрона, и заканчивая законодательными ограничениями на БПЛА. Amazon Prime Air существует уже шесть лет, но по-прежнему находится на этапе тестирования.

Новый дрон Amazon, показанный этой весной. Что-то есть в нем от «Звездных войн». Источник

Помимо Amazon, есть и другие игроки на этом рынке (есть подробный обзор), но ни одного готового продукта: всё – на стадии тестирования и маркетинговых акций. Отдельно стоит отметить достаточно интересные узкоспециализированные медицинские проекты в Африке: доставка донорской крови в Гане (14 000 доставок, компания Zipline) и Руанде (компания Matternet).

3.4. Летающий автономный транспорт (Flying Autonomous Vehicles)

Здесь сложно сказать что-то определённое. По мнению Гартнера, это появится не ранее, чем через 10 лет. В общем-то, здесь все те же самые проблемы, что и в беспилотных автомобилях, только они приобретают новое измерение — вертикальное. О своих амбициях построить летающее такси заявляют Porsche, Boeing, Uber.

3.5. Облако дополненной реальности (AR Cloud)

Постоянная цифровая копия реального мира, позволяющая создать новый слой реальности, общий для всех пользователей. Если говорить более техническим языком, то речь о том, чтобы сделать открытую облачную платформу, в которую разработчики могли бы интегрировать свои AR-приложения. Модель монетизации понятна, это некий аналог Steam. Идея настолько укоренилась, что теперь уже некоторые считают, что AR без облака попросту бесполезно.

Как это может выглядеть в будущем, нарисовано в небольшом ролике. Выглядит как очередная серия «Чёрного зеркала»:

Ещё можно почитать в статье-обзоре.

4. «Дополненный» человек (Augmented Human)

4.1. ИИ для эмоций (Emotion AI)

Как измерить, симулировать и среагировать на человеческие эмоции? Одни из клиентов здесь – компании, производящие голосовых ассистентов наподобие Amazon Alexa. По-настоящему вжиться в дома они смогут, если научатся распознавать настроение: понять причину недовольства пользователя, попробовать исправить ситуацию. Вообще в контексте гораздо больше информации, чем в самом сообщении. А контекст – это и выражение лица, и интонация, и невербальное поведение.

Из других практических применений: анализ эмоций во время собеседования на работе (по видеоинтервью), оценивание реакции на рекламные ролики или иной видеоконтент (улыбки, смех), помощь при обучении (например, для самостоятельных практик в искусстве публичных выступлений).

На эту тему сложно высказаться лучше, чем автор 6-минутной короткометражки Stealing Ur Feeling. В остроумно и стильно сделанном ролике показано, как можно измерять наши эмоции в маркетинговых целях, и из сиюминутных реакций вашего лица узнать: любите ли вы пиццу, собак, Канье Уэста, и даже каков ваш уровень дохода и примерный IQ. Перейдя на сайт фильма по ссылке выше, вы становитесь участником интерактивного видео с использованием встроенной камеры вашего ноутбука. Фильм уже был показан на нескольких кинофестивалях.

Источник

Есть даже такое интересное исследование: как распознавать сарказм в тексте. Взяли твиты с хэштегом #сарказм и сделали обучающую выборку из 25 000 твитов с сарказмом и 100 000 обычных твитов обо всем на свете. Применили библиотеку TensorFlow, обучили систему, вот результат:

Источник

Поэтому теперь, если вы не уверены насчет вашего коллеги или приятеля – сказал он вам что-то всерьез или с сарказмом, — вы можете воспользоваться уже обученной нейросетью!

4.2. Дополненный интеллект (Augmented Intelligence)

Автоматизация интеллектуального труда при помощи методов машинного обучения. Казалось бы, ничего нового? Но здесь важна сама формулировка, тем более, что она совпадает по аббревиатуре с Artificial Intelligence. Это отсылает нас к полемике о «сильном» и «слабом» ИИ.
Сильный ИИ – это тот самый искусственный интеллект из фантастических фильмов, который полностью эквивалентен человеческому разуму и осознает себя как личность. Такого ещё не существует и непонятно, будет ли существовать вообще.

Слабый ИИ – это не самостоятельная личность, а помощник-ассистент человека. Он не претендует на человекоподобное мышление, а просто умеет решать информационные задачи, например, определять, что изображено на картинке или переводить текст.

Источник

В этом смысле Augmented Intelligence – это в чистом виде «слабый ИИ», и формулировка представляется удачной, поскольку не вносит путаницы и соблазна увидеть здесь тот самый «сильный ИИ», о котором все мечтают (или боятся, если вспомнить многочисленные рассуждения о «восстании машин»). Используя выражение Augmented Intelligence, мы сразу же как бы становимся героями другого фильма: из научной фантастики (наподобие «Я, робот» Азимова) мы попадаем в киберпанк («аугментациями» в этом жанре называют всевозможные имплантанты, расширяющие возможности человека).

Как сказали Эрик Бриньольфссон и Эндрю МакАффи: «За следующие 10 лет произойдет вот что. Не ИИ заменит менеджеров, а те менеджеры, которые используют ИИ, заменят тех, которые еще не успели»

Примеры:

Медицина: Стэнфордский университет разработал алгоритм, который справляется с задачей распознавания патологий на рентгене грудной клетки в среднем настолько же успешно, как и большинство врачей
Образование: помощь ученику и учителю, анализ отклика учеников на материалы, построение индивидуальной траектории обучения.
Бизнес-аналитика: предобработка данных, по статистике, занимает 80% времени исследователя, и только 20% — сам эксперимент

4.3. Биочипы (Biochips)

Это любимая тема всех киберпанк-фильмов и книг. Вообще чипирование домашних животных – практика не новая. Но теперь эти чипы стали вживлять ещё и людям.

В данном случае хайп, скорее всего, связан с нашумевшим случаем в американской компании Three Square Market. Там работодатель начал предлагать вживлять под кожу чипы в обмен за вознаграждение. Чип позволяет открывать двери, логиниться в компьютеры, покупать перекусы в автомате – то есть такая универсальная карточка сотрудника. При этом такой чип служит именно как карточка идентификации, в нем нет GPS-модуля, поэтому и отследить никого по нему невозможно. А если человек хочет удалить чип из руки, это занимает 5 минут при помощи доктора.

Чипы обычно вживляются между большим и указательным пальцем. Источник

Читайте подробную статью о состоянии дел с чипированием в мире.

4.4. Иммерсивное рабочее пространство (Immersive Workspace)

«Иммерсивный» — ещё одно новое слово, от которого просто некуда деться. Оно повсюду. Иммерсивный театр, выставка, кино. Что же имеется в виду? Иммерсивность – это создание эффекта погружения, когда теряется граница между автором и зрителем, виртуальным и реальным миром. Применительно к рабочему месту, надо полагать, это означает стирание границы между исполнителем и инициатором и поощрение сотрудников к более активной позиции через переформатирование окружающей его среды.

Раз уж у нас повсюду теперь Agile, гибкость, тесное взаимодействие – то и рабочие места должны быть максимально легко конфигурируемы, должны поощрять групповую работу. Экономика диктует свои условия: становится больше временных сотрудников, стоимость аренды офисных помещений растет, а в условиях конкурентного рынка труда в IT компании стараются повышать удовлетворение сотрудников от работы, создавая рекреационные зоны и прочие преимущества. И всё это отражается на дизайне рабочих мест.

Из отчета Knoll

4.5. Персонификация (Personification)

Все знают, что такое персонализация в рекламе. Это когда вы сегодня обсуждаете с коллегой, что в помещении что-то воздух суховат, и надо бы купить в офис увлажнитель, а назавтра видите у себя в соцсети рекламу – «купите увлажнитель воздуха» (реальный случай, произошедший со мной).

Источник

Персонификация же, по определению Гартнера – это ответ на возрастающее беспокойство пользователей по поводу использования их персональных данных в целях рекламы. Цель – выработать подход, при котором нам будет показываться реклама, соответствующая контексту, в котором мы находимся, а не нам лично. Например, наша локация, тип устройства, время суток, погодные условия – это то, что не нарушает наших персональных данных, и мы не чувствуем неприятное ощущение «слежки».

О разнице между этими двумя понятиями, читайте заметку Эндрю Франка в блоге на сайте Гартнера. Тут настолько тонкое различие и настолько похожие слова, что вы, не зная разницы, рискуете долго спорить с собеседником, не подозревая, что в общем-то, оба правы (и это тоже реальный случай, произошедший с автором).

4.6. Биотех – Искусственные ткани (Biotech – Cultured or Artificial Tissue)

Это, в первую очередь, идея выращивания искусственного мяса. Одновременно несколько команд по всему миру заняты разработкой лабораторного «Мяса 2.0» – ожидается, что оно станет дешевле обычного, и на него переключатся фастфуды, а затем и супермаркеты. Из инвесторов в эту технологию – Билл Гейтс, Сергей Брин, Ричард Брэнсон и другие.

Источник

Причины, почему всех так интересует искусственное мясо:

Глобальное потепление: выброс метана с ферм. Это 18% от мирового объёма газов, влияющих на климат.
Рост численности населения. Потребность в мясе растет, и накормить всех натуральным мясом не получится – оно попросту дорогое.
Нехватка места. 70% лесов Амазонки уже вырублены ради пастбищ.
Этические соображения. Есть те, для кого это важно. Зоозащитная организация PETA уже предлагала приз в 1 миллион долларов тому ученому, который выпустит на рынок искусственное куриное мясо.

Подмена настоящего мяса на соевое – это частичное решение, ведь люди хорошо чувствуют разницу во вкусе и текстуре, и вряд ли откажутся от стейка в пользу сои. Так что необходимо настоящее, именно органически выращенное мясо. Сейчас, к сожалению, искусственное мясо обходится слишком дорого: от 12$ за килограмм. Это связано со сложным техпроцессом выращивания такого мяса. Читайте обо всем этом статью.

Если говорить о других кейсах выращивания тканей – уже в медицине — то интересна тема с искусственными органами: например, «пластырь» для сердечной мышцы, напечатанный специальным 3D-принтером. Известны истории наподобие выращенного искусственно мышиного сердца, но в целом всё пока не выходит за рамки клинических испытаний. Так что Франкенштейна в ближайшие годы мы вряд ли увидим.

Здесь Гартнер очень осторожен в оценках, видимо держа в уме свое провалившееся предсказание 2015 года о том, что в 2019 году 10% населения развитых стран будут иметь 3D-напечатанное медицинское устройство-имплантант. Поэтому и обозначает время выхода на плато продуктивности – не менее 10 лет.

5. Цифровые экосистемы (Digital Ecosystems)

5.1. Децентрализованный Веб (Decentralized Web)

Это понятие тесно связано с именем изобретателя веба, лауреатом премии Тьюринга, сэра Тима Бёрнерса-Ли. Для него всегда были важны вопросы этики в информатике и важна коллективная сущность Интернета: закладывая основы гипертекста, он был убежден, что сеть должна работать как паутина, а не как иерархия. Так и было на раннем этапе развития сети. Однако с ростом Интернета его структура по целому ряду причин стала централизоваться. Оказалось, что доступ к сети для целой страны можно легко перекрыть при помощи всего нескольких провайдеров. А данные пользователей превратились в источник силы и дохода интернет-компаний.

«Интернет уже децентрализован, — говорит Бёрнерс-Ли. — Проблема в том, что доминирует одна поисковая система, одна большая социальная сеть, одна платформа для микроблогинга. У нас нет технологических проблем, но есть социальные».

В своем открытом письме к 30-летию World Wide Web создатель Веба очертил три основные проблемы Интернета:

Целенаправленное причинение вреда, такое как спонсируемые государством хакерские атаки, криминал и онлайн-харассмент
Само устройство системы, которое в ущерб пользователю создает почву для таких механизмов, как: финансовое поощрение кликбейта и вирусное распространение ложной информации
Непреднамеренные последствия дизайна системы, которые ведут к конфликтам и снижению качества онлайн-дискуссии

И у Тима Бернерса-Ли уже есть ответ, на каких принципах мог бы базироваться «Интернет здорового человека», лишенный проблемы номер 2: «Для многих пользователей единственной моделью взаимодействия с вебом остается доход с рекламы. Даже если люди напуганы тем, что происходит с их данными, они согласны пойти на сделку с маркетинговой машиной за возможность получать контент бесплатно. Представьте себе мир, в котором плата за товары услуги легка и приятна для обеих сторон». Из вариантов того, как это может быть устроено: музыканты могут продавать свои записи без посредников в виде iTunes, а новостные сайты — использовать систему микроплатежей за чтение одной статьи, вместо того чтобы зарабатывать на рекламе.

В качестве экспериментального прототипа такого нового Интернета, Тим Бернерс-Ли запустил проект SOLID, суть которого в том, что вы храните свои данные в «поде» — хранилище информации, и можете предоставлять эти данные сторонним приложениям. Но в принципе, вы сами – хозяева своих данных. Всё это тесно связано с понятием пиринговых сетей, то есть ваш компьютер не только запрашивает сервисы, но и предоставляет их, чтобы не полагаться на один сервер в качестве единственного канала.

Источник

5.2. Децентрализованные автономные организации (Decentralized Autonomous Organizations)

Это организация, которая управляется правилами, записанными в виде компьютерной программы. Её финансовая деятельность происходит на базе блокчейна. Цель создания таких организаций – устранить государство из роли посредника и создать общую доверенную среду для контрагентов, которой не владеет никто единолично, а владеют все вместе. То есть в теории, это должно, если идея приживется, упразднить нотариусов и другие привычные институты верификации.

Самым известным примером такой организации была ориентированная на венчурный бизнес The DAO, которая в 2016 году собрала 150 миллионов долларов, из которой 50 моментально украли через легальную «дырку» в правилах. Тут же наступила сложная дилемма: или откатить назад и вернуть деньги, или признать, что изъятие денег было легально, ведь оно никоим образом не нарушало правил платформы. В итоге, чтобы вернуть деньги инвесторам, создателям пришлось уничтожить The DAO, переписав блокчейн и нарушив его основной принцип – неизменяемость.

Комикс про Ethereum (слева) и The DAO (справа). Источник

Вся эта история испортила репутацию самой идеи DAO. Тот проект делался на базе криптовалюты Ethereum, в следующем году ожидается версия Эфир 2.0 – возможно, авторы (среди которых известный Виталик Бутерин) учтут ошибки и покажут что-то новое. Наверное, поэтому Gartner и поместил DAO на восходящую линию.

5.3.Синтетические данные (Synthetics Data)

Для обучения нейросетей нужны большие объёмы данных. Размечать данные вручную – огромный труд, который может быть выполнен только человеком. Поэтому можно создавать искусственные наборы данных. Например, те же самые коллекции человеческих лиц на сайте https://generated.photos. Создаются они при помощи GAN – алгоритмов, о которых было уже сказано выше.

Эти лица не принадлежат людям. Источник

Большой плюс таких данных – в том, что не возникает юридических затруднений в их использовании: согласие на обработку персональных данных выдавать некому.

5.4.Digital Ops

Суффикс «Ops» стал невероятно модным с тех пор, как в нашей речи прижилось DevOps. Теперь о том, что такое DigitalOps – это просто обобщение DevOps, DesignOps, MarketingOps… Вы ещё не заскучали? Короче говоря, это перенос подхода, принятого в DevOps, из сферы программного обеспечения на все остальные стороны бизнеса – маркетинг, дизайн и т.д.

Источник

Идеей DevOps было убрать барьеры между собственно Development (разработкой) и Operations (бизнес-процессами), через создание общих команд, где и программисты, и тестировщики, и безопасники, и администраторы; внедрение определенных практик: непрерывная интеграция, инфраструктура как код, сокращение и усиление цепочек обратной связи. Цель была – ускорить вывод продукта на рынок. Если вы подумали, что это похоже на Agile, вы правильно подумали. Теперь мысленно перенесите этот подход из сферы разработки ПО к разработке вообще – и вы поняли, что такое DigitalOps.

5.5. Графы знаний (Knowledge Graphs)

Программный способ моделировать область знаний, в том числе — при помощи алгоритмов машинного обучения. Граф знаний строится поверх существующих баз данных, чтобы связать воедино всю информацию: как структурированную (список событий или персон), так и неструктурированную (текст статьи).

Самый простой пример – это та карточка, которую вы можете увидеть в поисковой выдаче Google. Если вы ищете какую-то персону или учреждение, то вы увидите справа карточку:

Обратите внимание, что «Предстоящие мероприятия» — это не копия информации с Google-карт, а интеграция расписания с Яндекс.Афиши: вы легко увидите это, если кликнете по событиям. То есть это объединение нескольких источников данных воедино.

Если вы запросите список – например, «известные режиссеры» — вам покажут «карусель»:

Бонус для тех, кто дочитал до конца

И вот теперь, когда мы прояснили для себя значение каждого из пунктов, можем посмотреть на ту же картинку, но уже на русском языке:

Источник

]]>
http://www.so-l.ru/news/y/2019_11_27_grafik_gartnera_2019 Wed, 27 Nov 2019 08:08:23 +0300
<![CDATA[Михаил Предтеченский — электромобили пока НЕ стали лидерами рынка]]>

]]>
http://www.so-l.ru/news/y/2019_11_07_mihail_predtechenskiy_elektromobili_pok Thu, 07 Nov 2019 04:58:09 +0300
<![CDATA[Как попасть в будущее по версии OCSiAl]]> Свежак из японской конференции NAUM

Через апокалипсис в автомобильной промышленности, вместо 50 нынешних автопроизводителей появится 1000 производителей в 1000 крупнейших городах мира

]]>
http://www.so-l.ru/news/y/2019_11_05_kak_popast_v_budushee_po_versii_ocsial Tue, 05 Nov 2019 14:10:53 +0300
<![CDATA[Долгосрочные колебания численности населения]]>

Существующие методы предсказания изменения численности населения весьма несовершенны: обычно для получения прогноза экстраполируют сегодняшние тенденции. В 60-е годы, когда население Земли росло со скоростью, превышающей скорость экспоненциального роста, демографы предсказывали неминуемую катастрофу в результате «популяционного взрыва». Сегодня прогноз для многих стран Европы, включая Россию, не менее печальный — только теперь нам якобы грозит вымирание. Однако обзор исторических данных показывает, что типичная картина, наблюдаемая в человеческих популяциях, не соответствует ни экспоненциальному росту, ни, тем более, постоянному падению численности населения. В реальности фазы роста и падения чередуются, и динамика численности населения обычно выглядит как длительные колебания с периодичностью 150–300 лет (так называемые «вековые циклы») на фоне постепенного роста.

До сих пор такие колебания отмечались историками в отдельных странах или регионах, причем в большинстве случаев для каждого региона или периода давались локальные объяснения. Однако недавние исследования показали, что такие колебания наблюдаются в самых различных исторических обществах, для которых доступны более или менее детальные данные об изменениях численности населения. Регулярные значительные падения численности (до 30–50% населения, а в отдельных случаях и более) с последующим ростом при этом выступают как типичная характеристика популяционной динамики человека, а политическая нестабильность, войны, эпидемии и голод подчиняются определенным закономерностям, которые исследованы автором.

В статье рассматриваются исторические и археологические свидетельства периодических колебаний численности населения для евразийских обществ со II века до н.э. по XIX век н.э. и предлагается теоретическое объяснение этой динамики, учитывающее наличие обратной связи. Обратная связь, действующая со значительной задержкой по времени, как раз и приводит к колебательным движениям численности населения. Описанные в статье механизмы обратной связи действуют и в современных обществах, и нужно научиться их учитывать, чтобы строить реалистичные долгосрочные демографические прогнозы и предсказывать всплески политической нестабильности.

Введение
Долговременную динамику численности народонаселения нередко представляют в виде почти неотвратимого экспоненциального роста. За последние 300 лет население Земли выросло с 0,6 миллиардов в 1700 году до 1,63 миллиарда в 1900 году и достигло 6 миллиардов к 2000 году.

Рис. 1. Численность населения Земли за последние четыре тысячелетия, представленная в логарифмической шкале (McEvedy and Jones 1978)

В шестидесятые годы XX века создавалось даже впечатление, что население Земли растет со скоростью, превышающей скорость экспоненциального роста, в связи с чем предсказывали конец света, ожидаемый, например, в пятницу, 13 ноября 2026 года. (Von Foerster et al. 1960, Berryman and Valenti 1994). В течение девяностых годов, когда скорость роста населения Земли заметно снизилась (во многом в связи с резким падением рождаемости в густонаселенных развивающихся странах, прежде всего в Китае и в Индии), стало ясно, что былые предсказания катастрофы (Ehrlich 1968) требуют пересмотра. При этом снижение численности населения в большинстве европейских стран (которое особенно заметно в странах Восточной Европы, но было бы не менее выражено и в Западной Европе, если бы не маскирующий эффект иммиграции), привело к тому, что в прессе обсуждение этой проблемы приобрело совсем иной оборот. Теперь обеспокоенность вызывает то, что сокращающееся число работающих людей не сможет поддерживать всё возрастающее число пенсионеров. Некоторые из рассчитываемых сегодня прогнозов доходят до не меньших крайностей, чем прошлые предсказания конца света. Например, российские популярные издания регулярно предсказывают, что к 2050 году население страны уменьшится вдвое.

Многие из сообщений о возможных изменениях численности населения, которые появляются в прессе, имеют сенсационный и даже истерический характер, но основной вопрос — как будет изменяться в будущем народонаселение разных стран, а также всей Земли, — действительно очень важен. Численность и структура населения оказывают колоссальное влияние на благополучие общества и индивидуумов, да и всей биосферы в целом.

Однако существующие ныне методы предсказания изменения численности населения весьма несовершенны. Простейший способ получения прогноза изменения численности населения состоит в экстраполяции сегодняшних тенденций. К таким подходам относится экспоненциальная модель или модель роста даже более быстрого, чем экспоненциальный, как при сценарии «конца света». Некоторые более сложные подходы учитывают возможные изменения демографических показателей (рождаемости, смертности и миграции), но исходят из того, что эти процессы определяются внешними воздействиями, например такими, как изменения климата, эпидемии и природные катаклизмы. Примечательно, что эти наиболее распространенные подходы к прогнозированию численности населения не учитывают, что сама плотность населения может влиять на изменение демографических показателей.

Рис. 2. Прогнозы рождаемости (число детей на одну женщину), выполненные Бюро цензов США между 1940-м и 1995 годом (пунктирные линии). Реальные изменения показаны сплошной кривой. Как видно на графике, большинство прогнозов основаны на предположении, что рождаемость в будущем будет оставаться на примерно том же уровне, который наблюдается в момент выполнения прогноза. В реальности рождаемость изменялась циклически (это так называемый цикл Истерлина)

Чтобы предсказать, как будет изменяться численность населения, надо понять, какие факторы влияют на эти изменения. Предсказать картину изменений численности при наличии нескольких взаимодействующих факторов невозможно без математических моделей. Модели, в которых переменная величина зависит только от внешних параметров, то есть отсутствуют обратные связи, называются моделями нулевого порядка. Модели динамики нулевого порядка всегда неравновесны (то есть численность не достигает постоянного (равновесного) значения, вокруг которого происходят небольшие колебания), и в зависимости от параметров предполагают или бесконечный рост численности популяции, или ее снижение до нуля (Turchin 2003a:37).

Более сложные модели учитывают влияние плотности населения на дальнейшие изменения его численности, то есть учитывают наличие обратной связи. К таким моделям относят так называемую логистическую модель, предложенную Ферхюльстом (Гиляров 1990). Эта модель имеет экспоненциальную часть, описывающий быстрой рост при низкой плотности населения, и замедление роста численности при возрастании плотности населения. Описываемые логистической моделью динамические процессы характеризуются сходимостью к равновесному положению, часто именуемому емкостью среды (емкость среды может возрастать при появлении технических инноваций, но в ряде моделей для простоты считается постоянной). Такие модели называются моделями первого порядка, так как в них обратная связь действует без задержки, в результате чего модель описывается одним уравнением с одной переменной (например, логистическая модель). При том что логистическая модель неплохо описывает рост численности, в ней (как и в любой модели первого порядка) нет факторов, которые могли бы вызвать колебания численности. Согласно этой модели, по достижении численности, соответствующей емкости среды, ситуация стабилизируется, и флуктуации численности населения может объясняться только внешними, экзогенными причинами.

Эффекты обратной связи первого порядка проявляются быстро. К примеру, у территориальных млекопитающих, как только численность популяции достигает значения, при котором все доступные территории оказываются заняты, все избыточные особи становятся не имеющими собственной территории «бомжами» с низкой выживаемостью и нулевыми шансами на репродуктивный успех. Таким образом, как только численность популяции достигает значения емкости среды, определяемой общим числом территорий, скорость роста популяции незамедлительно снижается до нуля.

Более сложную картину представляют процессы, в которых динамика численности зависит от влияния внешнего фактора, интенсивность которого, в свою очередь, зависит от численности изучаемой популяции. Такой фактор мы будем называть эндогенным («внешним» по отношению к исследуемой популяции, но «внутренним» по отношению к динамической системе, включающей популяцию). В этом случае мы имеем дело с обратной связью второго порядка. Классический для экологии животных пример популяционной динамики с обратной связью второго порядка — взаимодействие хищника и жертвы. Когда плотность популяции жертвы оказывается достаточно высокой, чтобы вызывать рост численности хищника, влияние этого на скорость роста популяции жертвы сказывается не сразу, а с определенной задержкой. Задержка вызвана тем, что для того, чтобы численность хищника достигла достаточного уровня, чтобы начать влиять на численность жертвы, уходит некоторое время. Кроме того, когда хищников становится много и начинается падение численности жертвы, хищники продолжают снижать численность жертв. Даже несмотря на то, что жертвы становятся немногочисленными и большинство хищников голодает, связанное с этим вымирание хищников занимает какое-то время. В результате обратная связь второго порядка действует на популяции с ощутимой задержкой и имеет тенденцию вызывать периодические колебания численности.

Процессы с обратной связью второго порядка, такие как взаимодействия хищников и жертв, хозяев и паразитов, а также растений и растительноядных животных (то есть так называемые трофические взаимодействия) служат важным фактором, вызывающим колебания численности популяций. Трофические взаимодействия лежат в основе подавляющего большинства циклических колебаний численности популяций в природе. (Более подробно об этом можно прочесть в моей книге «Нелинейная популяционная динамика»; Turchin 2003a.)

Модели, учитывающие наличие обратной связи, хорошо разработаны в экологии для описания колебаний численности природных популяций животных. Демографы, изучающие численность человеческих популяций, стали всерьез разрабатывать модели, включающие зависимость от плотности, намного позже, чем популяционные экологи (Lee 1987).

Некоторые демографические циклы обсуждались в литературе, например периодические колебания возрастной структуры популяций с периодом приблизительно в одно поколение (около 25 лет). Обсуждались также циклы, характеризующиеся чередованием поколений с высокой и низкой рождаемостью, средняя продолжительность которых составляет около 50 лет (Easterlin 1980, Wachter and Lee 1989). В популяционной экологии такие колебания нередко называют поколенными циклами (generation cycles) и циклами первого порядка, соответственно (Turchin 2003a:25).

Однако, насколько мне известно, демографы до сих пор не рассматривают процессы с обратной связью второго порядка, порождающие колебания с намного более продолжительным периодом, тогда как подъем, так и спад численности населения занимает 2-3 поколения или больше. Соответственно, модели второго порядка практически не используются при построении прогнозов динамики численности человеческих популяций.

Если в исторических и доисторических обществах колебания численности населения регулировались обратной связью второго порядка, тогда то, что казалось необъяснимыми, вызываемыми внешними воздействиями сменами тенденций динамики численности на противоположные, может в действительности оказаться проявлениями обратной связи, действующей со значительной задержкой по времени. В этом случае придется также пересмотреть прогнозы будущих демографических изменений, включив в них динамические процессы второго порядка. Далее мы рассмотрим исторические и археологические свидетельства периодических колебаний численности населения и попытаемся дать теоретическое объяснение таким колебаниям.

Исторический обзор динамики численности популяций в аграрных обществах
Даже беглого взгляда на изменения численности населения, происходившие в течение последних нескольких тысячелетий, достаточно, чтобы убедиться в том, что рост численности населения Земли не был таким неуклонно экспоненциальным, как это обычно представляют (рис. 1). По-видимому, было несколько периодов быстрого роста, перемежающихся отрезками, на которых рост замедлялся. На рис. 1 представлен обобщенный взгляд на популяционную динамику человечества. Но в разных странах и регионах изменения численности народонаселения могут быть несогласованными, и для того, чтобы понять составляющие, отраженные в общей динамике численности человечества, надо исследовать изменения численности населения в границах тех или иных стран или провинций.

Чтобы определить, в каком временном масштабе нужно рассматривать динамику численности популяций человека, используем данные по другим видам млекопитающих. Из популяционной экологии известно, что циклы второго порядка характеризуются периодами от 6 до 12–15 поколений (иногда наблюдаются более длительные периоды, но для очень редких сочетаний параметров). У человека период, за который происходит смена поколений, может меняться в зависимости как от биологических (например, особенности питания и распределение смертности по возрастам), так и от социальных (например, возраст, в котором принято вступать в брак) характеристик популяции. Однако в большинстве исторических популяций поколения сменялись за период, попадающий в промежуток от 20 до 30 лет. Учитывая минимальное и максимальное значение продолжительности одного поколения (20 и 30 лет соответственно), можно заключить, что для человека периоды циклов второго порядка должны находиться в диапазоне от 120 до 450 лет, вероятнее всего между 200 и 300 годами. Такие циклы продолжительностью в несколько веков мы будем далее называть «вековыми циклами». Для выявления подобных циклов нужно исследовать отрезки времени продолжительностью во много столетий. При этом нужно знать, как изменялась численность населения за периоды, сравнимые с продолжительностью поколения, то есть иметь данные для каждых 20–30 лет.

Теперь обратимся к данным о численности населения в прошлом. Такие данные можно извлекать из периодических переписей населения, проводимых государствами прошлого для оценки налоговой базы, а также из косвенных индикаторов, о которых речь пойдет позже.

Западная Европа
Первейшим источником данных здесь может послужить атлас народонаселения (McEvedy and Jones 1978). Использованное в этом атласе временное разрешение (отрезок в 100 лет после 1000 года н.э. и в 50 лет после 1500 года н.э.) недостаточно для статистического анализа этих данных, но для некоторых районов, где многолетняя история численности народонаселения известна довольно хорошо — таких как Западная Европа, — получаемая общая картина оказывается весьма яркой.

На рис. 3 показаны кривые изменения численности населения лишь в двух странах, но для других стран кривые выглядят примерно так же. Во-первых, наблюдается общее увеличение средней численности населения. Во-вторых, на фоне этого тысячелетнего тренда наблюдаются два вековых цикла, пики которых приходятся приблизительно на 1300 год и на 1600 год. Тысячелетний тренд отражает постепенную социальную эволюцию, которая ощутимо ускоряется после окончания аграрного периода, но здесь мы будем рассматривать, прежде всего, доиндустриальные общества. Вековые колебания выглядят как циклы второго порядка, но для окончательных выводов нужен более детальный анализ.

Рис. 3. Динамика численности населения Чехословакии и Испании в 1100–1800 гг.

Китай
Наблюдается ли такая картина вековых колебаний на фоне тысячелетнего тренда исключительно в Европе или она свойственна аграрным обществам в целом? Для ответа на этот вопрос рассмотрим противоположный край Евразии. Со времен объединения в 221 году до н.э. под властью династии Цинь центральные власти проводили подробные переписи населения ради сбора налогов. В результате мы располагаем данными о динамике численности населения Китая за период более двух тысяч лет, хотя в нём и есть значительные пробелы, соответствующие периодам политической раздробленности и гражданских войн.

Интерпретации получаемых данных препятствуют несколько затрудняющих обстоятельств. На поздних этапах династических циклов, когда власть слабела, коррумпированные или нерадивые чиновники нередко подтасовывали или даже полностью подделывали данные о народонаселении (Ho 1959). Коэффициенты преобразования числа облагаемых налогами хозяйств в число жителей часто неизвестны и вполне могли меняться от династии к династии. Территория, контролируемая китайским государством, также непрерывно изменялась. Наконец, часто довольно сложно определить, снижалось ли число облагаемых налогами хозяйств в смутные времена в результате демографических изменений (смертности, эмиграции) или в результате неспособности властей контролировать и подсчитывать численность подданных.

Поэтому среди специалистов есть определенные разногласия относительно того, что именно означают имеющиеся в нашем распоряжении цифры (Ho 1959, Durand 1960, Song et al. 1985). Однако эти разногласия касаются, прежде всего, абсолютных значений численности населения, в то время как в вопросах, касающихся относительных изменений плотности населения (которые, разумеется, и представляют для нас наибольший интерес), разногласий довольно мало. Народонаселение Китая в целом увеличивалось в периоды политической стабильности и снижалось (иногда резко) в периоды социальных потрясений. В результате изменения численности населения в немалой степени отражают «династические циклы» Китая (Ho 1959, Reinhard et al. 1968, Chu and Lee 1994).

Рис. 4. (a) История изменений численности населения Китая с 201 года до н.э. до 960 года н.э. (Zhao and Xie 1988). Династические циклы указаны над каждым пиком численности. Пунктиром показана предполагаемая численность в период раздробленности между падением Восточной династии Хань и объединением страны под властью династии Суй (точная реконструкция показателей численности для этого периода невозможна). (b) Коэффициент нестабильности Китая между 200 годом до н.э. и 1000 годом н.э. (Lee 1931)

Из всех известных мне работ подробнее всего демографическая история Китая описана Чжао и Се (Zhao and Xie 1988). Если взглянуть на весь двухтысячелетний период, кривая изменений численности населения окажется явственно нестационарной. В частности, демографический режим претерпел два резких изменения (Турчин 2007). До XI века пики численности населения достигали 50–60 млн (рис. 4a). Однако в XII веке пиковые значения увеличиваются вдвое, достигая 100–120 млн (Турчин 2007: рис. 8.3).

Механизм, лежащий в основе этих изменений демографического режима, известен. До XI века население Китая было сосредоточено на севере, а южные районы были населены негусто. Во времена династии Чжао (империя Сун) юг сравнялся с севером, а затем и превзошел его (Reinhard et al. 1968: рис. 14 и 115). Кроме того, в этот период были выведены новые, высокоурожайные сорта риса. Следующее изменение демографического режима произошло в XVIII веке, когда население стало расти с очень большой скоростью, достигнув в XIX веке 400 млн, а в XX веке — более 1 млрд.

Чтобы оставить в стороне эти изменения режима, я буду рассматривать здесь, прежде всего, квазистационарный период от начала Западной династии Хань до конца династии Тан, с 201 года до н.э. по 960 год н.э. (о последующих веках см. Турчин 2007: раздел 8.3.1). В течение этих двенадцати веков численность населения Китая достигала пиков по крайней мере четырежды, каждый раз доходя до значений 50–60 млн человек (рис. 4a). Каждый из этих пиков приходился на последнюю фазу великих династий-объединительниц, Восточной и Западной Хань, Суй и Тан. В промежутках между этими пиками численность населения Китая падала ниже 20 млн (хотя некоторые исследователи, по перечисленным выше причинам, считают эти оценки заниженными). Количественные подробности реконструкций Чжао и Се остаются спорными, но обрисованная ими качественная картина — колебания численности населения, связанные с династическими циклами и имеющие период, соответствующий ожидаемым 2–3 векам, — не вызывает сомнений.

Северный Вьетнам
Еще один пример аналогичных колебаний приводит Виктор Либерман в своей книге «Странные параллели: Юго-Восточная Азия в глобальном контексте, ок. 800–1830 гг.» (Lieberman 2003). Картина колебаний численности населения в Северном Вьетнаме (рис. 5) во многом напоминает картину, наблюдаемую в Западной Европе (рис. 3): налицо восходящий тысячелетний тренд и вековые колебания на его фоне.

Рис. 5. Динамика численности населения Северного Вьетнама с 1100-го по 1850 гг. (Lieberman 2003)

Косвенные показатели динамики численности населения на основе археологических данных
Реконструкции численности населения, такие как показаны на рис. 1, 3–5, обладают одним существенным недостатком: их достоверность снижается в связи с рядом субъективных обстоятельств. Для получения подобных реконструкций специалистам обычно приходится сводить воедино множество крайне разнородных источников информации, среди которых есть как количественные, так и качественные. Разным данным при этом доверяют в разной степени, не всегда подробно объясняя, на каких основаниях. В результате разные специалисты получают разные кривые. Это не означает, что мы должны сходу отвергать обоснованные суждения высокопрофессиональных экспертов. Так, кривые динамики численности населения Англии в период Раннего Нового времени (XVI–XVIII века), реконструированные экспертами посредством неформальных методов, оказались весьма близки к результатам, впоследствии полученным посредством формального метода генеалогических реконструкций (Wrigley et al. 1997). Тем не менее было бы целесообразно использовать и некоторые другие, более объективные способы выявления динамики численности населения в исторических (и доисторических) человеческих обществах.

Археологические данные дают нам основания для таких альтернативных методов. Люди оставляют множество следов, доступных измерению. Поэтому основная идея этого подхода состоит в том, чтобы уделять особое внимание косвенным показателям, которые могут напрямую коррелировать с численностью населения былых времен. Обычно такой подход позволяет оценивать не абсолютные, выражаемые в числе индивидуумов на квадратный километр, а относительные показатели динамики численности — на сколько процентов численность населения менялась от одного периода к другому. Таких показателей вполне достаточно для целей этого обзора, потому что здесь нас интересуют именно относительные изменения численности. Кроме того, в некоторых случаях можно получить также и абсолютные оценки.

Динамика заселенности деревень в Западной Римской империи
Одна из серьезных проблем, нередко снижающих ценность археологических данных, состоит в грубом временном разрешении. Например, реконструкция истории населения равнины Дех-Луран на западе Ирана (Dewar 1991) свидетельствует по крайней мере о трех значительных колебаниях плотности населения (характеризующихся десятикратной разницей между пиками и понижениями). Однако эти данные получены для временных отрезков в 200–300 лет. Такое разрешение недостаточно для наших целей.

К счастью, существуют и детальные археологические исследования, в которых изучаемые временные отрезки намного короче (и можно надеяться, что в будущем число таких примеров увеличится). Первое подобное исследование касается истории народонаселения Римской империи. Эта проблема давно стала предметом бурных научных споров (Scheidel 2001). Тамара Льюит (Tamara Lewit) обобщила как опубликованные, так и неопубликованные данные отчетов об археологических раскопках деревень западной части Римской империи и рассчитала долю тех из них, которые были заселены в течение I века до н.э., I века н.э. и последующих пятидесятилетних отрезков вплоть до V века. Оказалось, что коэффициент заселенности прошел за эти пять веков через два больших колебания (рис. 6a).

Рис. 6. (a) Динамика коэффициента заселенности деревень в Западной Римской империи (Lewit 1991). Коэффициент заселенности определяется как доля обитаемых поселений от общего числа раскопанных поселений каждого временного интервала, в промежутке от I века до н.э. до V века н.э. (b) Импорт африканской краснолощенной керамики в долину реки Альбенья в Этрурии (Bintliff and Sbonias 1999:5)

Льюит (Lewit 1991) также представила эти данные отдельно по регионам Западной Римской империи (Британия, Бельгия, Северная и Южная Галлия, Италия и Северная и Южная Испания). Качественно динамика оказалась сходной (два вековых цикла), но наблюдаются количественные различия: уровни пиков и падений численности варьировали по регионам. Существенно, что значительная часть этой изменчивости хорошо соответствовала тому, что мы знаем об истории этих регионов. Например, степень снижения численности в III веке коррелировала с подверженностью регионов нашествиям варваров, задокументированным в исторических хрониках.

Подводя итог, Льюит в своей работе предполагает, что население Римской империи (по меньшей мере, в ее западной половине) прошло между I веком до н.э. и V веком н.э. через два вековых цикла. Однако по такому косвенному показателю, как коэффициент заселенности, довольно сложно судить о численности населения, потому что связь между этими двумя показателями может быть нелинейной (в частности, возможно, что во время пониженной численности люди с большей вероятностью покидали населенные пункты меньшего размера; в этом случае коэффициент заселенности давал бы завышенные оценки уровня разницы между пиками и понижениями). Кроме того, временное разрешение в сто или пятьдесят лет всё же довольно грубо.

По мере совершенствования археологических методов увеличивается временное разрешение получаемых данных. Например, данные по объемам импорта в долину реки Альбенья (в современной Тоскане) так называемой африканской краснолощенной керамики удалось получить по десятилетним интервалам (рис. 6b). Кривая импорта керамики дает сходные результаты с коэффициентом заселенности, с пиками в конце II-го и в конце IV веков. К сожалению, показатели торговли не могут служить хорошими косвенными показателями для оценки численности населения, потому что морское сообщение между Северной Африкой (где эту керамику изготавливали) и Италией (куда ее импортировали) могло нарушаться в связи с политическими кризисами III века.

Великий Новгород
Пример археологических данных, имеющих хорошее разрешение и позволяющих успешно оценивать численность населения, дает средневековый Великий Новгород (Yanin 1990, Янин 2004). Новгород расположен в регионе с довольно холодным и влажным климатом. В середине X века новгородцы, не желая ходить по грязи, вымостили улицы своего города деревянными досками. Эти мостовые прослужили некоторое время, но уровень земли постепенно поднимался из-за накопления продуктов деятельности человека, и примерно двадцать лет спустя улицы вновь стали грязными. Тогда новгородцы вымостили их снова, поверх утонувших в грязи старых досок. Они продолжали так делать с интервалами в 20–30 лет в течение шести последующих веков. Благодаря прохладному и влажному климату все слои этих деревянных мостовых прекрасно сохранились. Археологи XX века датировали каждый из этих слоев посредством дендрохронологии. В результате для Новгорода мы располагаем стратиграфией с необычайно хорошим разрешением, шаг которого приблизительно соответствует одному человеческому поколению.

Если рассмотреть скорость, с которой разного рода продукты человеческой деятельности накапливались в почве Новгорода, мы обнаружим два отчетливых пика, один из которых приходится на XII век, а другой — приблизительно на 1400 год. (Резкое падение после 1500 года — артефакт. К сожалению археологов, в начале Нового времени в Новгороде была устроена система дренажа, в результате чего культурные слои после 1500 года хорошо аэрировались и все органические вещества в них разложились.)

Рис. 7. Скорость накопления различных отходов деятельности человека в Новгороде: остатки кожаной обуви, сломанные замки, обрывки ткани и потерянные фрагменты янтарных украшений (в основном бусины). Для каждого набора данных указано отношение к среднему значению, принятому за единицу, чтобы их можно было изобразить на одном графике. Данные взяты из Изюмовой (1959) и Рыбиной (1978)

Резонно полагать, что чем выше плотность населения в городе, тем больше накапливается мусора. Если считать, что люди изнашивают обувь с более или менее постоянной скоростью, то чем больше людей жило в городе в течение некоторого периода, тем больше выброшенной обуви археологи впоследствии найдут в соответствующем культурном слое. То обстоятельство, что кривые для четырех разных типов мусора, показанные на рис. 7, в целом (хотя и не идеально) совпадают, указывает на то, что эти данные действительно соответствуют изменениям численности населения. Кроме того, множество других качественных и некоторые количественные данные — демографические, экономические, социальные и др. — тоже свидетельствуют в пользу вывода о том, что численность населения Новгорода прошла через два вековых цикла между 950-м и 1500 годом (Нефедов 2002; см. также новую интерпретацию С. А. Нефедовым истории Киевской и Монгольской Руси).

Теоретические объяснения вековых циклов
Многочисленные исторические и археологические данные, подобные рассмотренным выше примерам, показывают, что долговременные колебания численности населения можно наблюдать во многих различных районах Земли и исторических периодах. Похоже, такие вековые циклы — это общая закономерность макроисторического процесса, а не набор отдельных случаев, каждый из которых объясняется частной причиной.

Как мы уже показали в обзоре данных, вековые циклы характеризуются восходящими и нисходящими фазами продолжительностью в несколько поколений. Такие колебания могут быть описаны моделями с обратной связью второго порядка. Можем ли мы предложить теоретическое объяснение наблюдаемой картине периодически повторяющихся колебаний численности?

В поисках такого объяснения уместно начать с идей Томаса Роберта Мальтуса (Malthus 1798). Основы его теории формулируются следующим образом. Растущее народонаселение выходит за рамки, в которых люди могут обеспечить себя средствами к существованию: цены на продукты питания возрастают, а реальная (то есть выраженная в потребляемых товарах, например в килограммах зерна) оплата труда падает, из-за чего потребление на душу населения сокращается, особенно среди беднейших его слоев. Экономические бедствия, часто сопровождающиеся голодом, эпидемиями и войнами, ведут к падению рождаемости и повышению смертности, в результате чего скорость роста населения снижается (или даже становится отрицательной), из-за чего, в свою очередь, средства к существованию вновь становятся доступнее. Факторы, ограничивающие рождаемость, ослабевают, и рост населения возобновляется, рано или поздно приводя к новому кризису средств к существованию. Таким образом, противоречие между естественной склонностью популяций к росту и ограничениями, накладываемыми доступностью пищи, приводит к тому, что численность населения имеет тенденцию к регулярным колебаниям.

Теория Мальтуса была расширена и развита Давидом Рикардо в его теориях падения прибыли и ренты (Ricardo 1817). В XX веке эти представления развивали такие неомальтузианцы как Майкл (Моисей Ефимович) Постан, Эммануэль Ле Руа Ладюри и Вильгельм Абель (Postan 1966, Le Roy Ladurie 1974, Abel 1980).

Эти представления сталкиваются с рядом трудностей, как эмпирических (о них речь пойдет ниже), так и теоретических. Теоретические трудности становятся очевидны, если перефразировать идею Мальтуса в терминах современной популяционной динамики. Предположим, что научно-технический прогресс протекает медленнее, чем меняется численность населения в ходе вековых циклов (для доиндустриальных обществ это, по-видимому, вполне резонное предположение). Тогда емкость среды будет определяться количеством земли, доступной для сельскохозяйственной обработки, и уровнем развития аграрных технологий (выражаемым в удельной урожайности на единицу площади). Приближение численности населения к емкости среды приведет к тому, что вся доступная земля будет обрабатываться. Дальнейший рост численности населения незамедлительно (без задержки) приведет к снижению среднего уровня потребления. Так как здесь отсутствует задержка по времени, то не должно быть и превышения емкости среды, и численность населения должна уравновеситься на уровне, соответствующем емкости среды.

Иными словами, мы имеем здесь дело с динамическими процессами с обратной связью первого порядка, простейшей моделью которых является логистическое уравнение, и из наших предположений должны следовать не циклические колебания, а устойчивое равновесие. В теории Мальтуса и неомальтузианцев нет динамических факторов, взаимодействующих с плотностью населения, которые могли бы обеспечить обратную связь второго порядка и периодически повторяющиеся колебания численности.

Структурно-демографическая теория
Хотя Мальтус и упоминал войны как одно из последствий роста народонаселения, он не развил этот вывод подробнее. Неомальтузианские теории XX века относились исключительно к демографическим и экономическим показателям. Существенная доработка модели Мальтуса была предпринята историческим социологом Джеком Голдстоуном (Goldstone 1991), принявшим во внимание опосредованное влияние популяционного роста на структуры социума.

Голдстоун доказывал, что чрезмерный популяционный рост оказывает разнообразное действие на социальные институты. Во-первых, он приводит к галопирующей инфляции, падению реальной оплаты труда, бедствиям сельского населения, иммиграции в города и увеличению частоты голодных бунтов и выступлений против низкой оплаты труда (по сути, это и есть мальтузианская составляющая).

Во-вторых, что еще более важно, быстрый рост народонаселения приводит к увеличению числа людей, стремящихся занять элитное положение в обществе. Увеличение конкуренции внутри элиты приводит к возникновению сетей патронажа, соперничающих за государственные ресурсы. В результате элиты оказываются раздираемы возрастающими конкуренцией и раздробленностью.

В-третьих, рост численности населения приводит к увеличению армии и бюрократического аппарата и повышению издержек производства. Государству ничего не остается как повышать налоги, несмотря на сопротивление как элит, так и народа. Однако попытки увеличить государственные доходы не позволяют преодолеть раскручивающиеся государственные расходы. В итоге, даже если государству удается повысить налоги, его всё равно ожидает финансовый кризис. Постепенное усиление всех этих тенденций рано или поздно приводит к банкротству государства и вызываемой этим потере контроля над армией; представители элиты инициируют региональные и общенациональные мятежи, и исходящее сверху и снизу неповиновение приводит к восстаниям и падению центральной власти (Goldstone 1991).

Голдстоуна интересовало прежде всего то, как рост народонаселения вызывает общественно-политическую нестабильность. Но можно показать, что нестабильность действует на динамику численности населения по принципу обратной связи (Турчин 2007). Наиболее очевидные проявления такой обратной связи состоят в том, что, если государство ослабевает или рушится, население будет страдать от повышенной смертности, вызываемой ростом преступности и бандитизма, а также внешними и внутренними войнами. Кроме того, смутные времена приводят к росту миграции, связанной, в частности, с потоком беженцев из охваченных войной областей. Миграции могут выражаться и в эмиграции из страны (которую следует приплюсовать к смертности при подсчете убыли населения), а кроме того могут способствовать распространению эпидемий. Рост бродяжничества вызывает перенос инфекционных заболеваний между районами, которые в лучшие времена оставались бы изолированными. Скапливаясь в городах, бродяги и нищие могут привести к тому, что плотность населения превысит значение эпидемиологического порога (критическую плотность, выше которой начинается широкое распространение болезни). Наконец, политическая нестабильность приводит к снижению рождаемости, потому что в неспокойные времена люди вступают в брак позже и заводят детей реже. Выбор людей, касающийся размера их семей, может проявляться не только в снижении рождаемости, но и в увеличении частоты детоубийства.

Нестабильность может также влиять на производительные возможности общества. Во-первых, государство обеспечивает людям защиту. В условиях анархии люди могут жить только в таких естественных и искусственных обиталищах, где есть возможность обороняться от врагов. В качестве примеров можно привести вождества, жившие в укрепленных поселениях на холмах в Перу перед инкским завоеванием (Earle 1991), и перенос поселков на вершины холмов в Италии после распада Римской империи (Wickham 1981). Остерегаясь нападения врагов, крестьяне в состоянии обрабатывать лишь малую долю плодородной земли, расположенную поблизости от укрепленных поселений. Сильное государство защищает производительную часть населения от угроз как внешних, так и внутренних (таких как бандитизм и гражданская война), позволяя задействовать в сельскохозяйственном производстве все доступные для культивации площади. Кроме того, государства нередко инвестируют средства в повышение продуктивности сельского хозяйства, строя ирригационные каналы и дороги и организуя структуры, контролирующие качество продуктов питания. Затянувшаяся гражданская война приводит к разложению и полному распаду этой повышающей продуктивность сельского хозяйства инфраструктуры (Турчин 2007).

Таким образом, структурно-демографическая теория (называемая так потому, что, согласно ей, эффекты роста народонаселения фильтруются социальными структурами) представляет общество как систему взаимодействующих частей, включающих народ, элиты и государство (Goldstone 1991, Нефедов 1999, Turchin 2003c).

Одна из сильных сторон проведенного Голдстоуном анализа (Goldstone 1991) — это использование количественных исторических данных и моделей при прослеживании механистических связей между различными экономическими, социальными и политическими институтами. Однако Голдстоун рассматривает лежащий в основе перемен двигатель — рост населения — как экзогенную переменную. Его модель объясняет связь между приростом населения и крахом государства. В моей книге «Историческая динамика» (Турчин 2007) я утверждаю, что при построении модели, в которой динамика численности населения является эндогенным процессом, можно объяснить не только связь между приростом населения и крахом государства, но и обратную связь между крахом государства и приростом населения.

Модель динамики численности населения и внутренних конфликтов в аграрных империях
На основе теории Голдстоуна оказалось возможным разработать математическую теорию крушения государства (Турчин 2007: глава 7; Turchin, Korotayev 2006). Модель включает три структурных переменных: 1) численность населения; 2) сила государства (оцениваемая как объем ресурсов, которые государство облагает налогами) и 3) интенсивность внутренних вооруженных конфликтов (то есть таких форм политической нестабильности, как крупные вспышки бандитизма, крестьянские бунты, восстания местного масштаба и гражданские войны). Детально модель описана в приложении к данной статье.

В зависимости от значения параметров предсказываемая моделью динамика характеризуется либо устойчивым равновесием (к которому приводят затухающие колебания), либо устойчивыми предельными циклами — такими, как показанные на рис. 8. Основной параметр, который определяет продолжительность цикла, это внутренняя скорость роста населения. Для реалистичных значений скорости роста населения, между 1% и 2% в год, мы получаем циклы с периодом порядка 200 лет. Иными словами, эта модель предсказывает типичную картину колебаний, связанных с обратной связью второго порядка, средний период которых близок к таковому, наблюдаемому в исторических данных, при этом продолжительность цикла от одного краха государства до другого определяется скоростью роста населения. Ниже проведена эмпирическая проверка предсказаний теории.

Рис. 8. Динамика, предсказываемая базовой моделью Турчина/Коротаева (Turchin, Korotayev 2006). Кривая показана на отрезке от 500 до 1000 лет, чтобы успели затихнуть краткосрочные эффекты. Значения параметров: ρ = 1, β = 0,25, r = 0,015, kmax = 3, δ = 0,1, a = 0,01, b = 0,05 и α = 0,1

Эмпирическая проверка моделей
Модели, обсуждаемые выше и в Приложении, предполагают, что структурно-демографические механизмы могут вызывать циклы второго порядка, продолжительность которых соответствует реально наблюдаемым. Но модели дают не только это: они позволяют делать специфические количественные прогнозы, проверяемые историческими данными. Одно из впечатляющих предсказаний этой теории состоит в том, что уровень политической нестабильности должен колебаться с тем же периодом, что и плотность населения, только должен быть сдвинут по фазе, так что пик нестабильности следует за пиком плотности населения.

Чтобы осуществить эмпирическую проверку этого прогноза, нам нужно сравнить данные по изменению численности населения и по показателям нестабильности. Во-первых, нам нужно выявить фазы роста и снижения численности популяции. Хотя количественные подробности популяционной динамики исторических обществ редко известны со значительной точностью, среди исторических демографов обычно имеется консенсус относительно момента, когда меняется качественная картина роста численности населения. Во-вторых, нужно учесть проявления нестабильности (такие как крестьянские бунты, мятежи сепаратистов, гражданские войны и т. п.), случившиеся во время каждой фазы. Данные о нестабильности доступны из ряда обобщающих работ (таких как Sorokin 1937, Tilly 1993 или Stearns 2001). Наконец, мы сравниваем проявления нестабильности между двумя фазами. Структурно-демографическая теория предсказывает, что нестабильность должна быть выше во время фаз упадка численности населения. Так как доступные данные довольно грубы, мы проведем сравнение усредненных данных.

Эта процедура была применена ко всем семи полным циклам, исследованных Турчиным и Нефедовым (Turchin, Nefedov 2008; таблица 1). Эмпирические данные весьма близко соответствуют предсказаниям теории: во всех случаях наибольшая нестабильность наблюдается во время фаз снижения, а не роста численности (t-тест: P < < 0,001). Таблица 1. Проявления нестабильности по десятилетиям в течение фаз роста и снижения численности населения в ходе вековых циклов (по таблице 10.2 из: Turchin, Nefedov 2008). Фаза роста Фаза снижения Условное название векового цикла Годы Нестабильность* Годы Нестабильность* Плантагенеты 1151–1315 0,78 1316–1485 2,53 Тюдоры 1486–1640 0,47 1641–1730 2,44 Капетинги 1216–1315 0,80 1316–1450 3,26 Валуа 1451–1570 0,75 1571–1660 6,67 Римская республика 350–130 до н.э. 0,41 130–30 до н.э. 4,40 Ранняя Римская империя 30 до н.э. – 165 0,61 165–285 3,83 Московская Русь 1465–1565 0,60 1565–1615 3,80 Среднее (±СО) 0,6 (±0,06) 3,8 (±0,5) * Нестабильность оценивалась как средняя по всем десятилетиям в рассматриваемый период, при этом для каждого десятилетия коэффициент нестабильности принимал значения от 0 до 10 в зависимости от числа нестабильных (отмеченных войнами) лет. Используя аналогичную процедуру, мы можем также проверить связь между колебаниями численности населения и динамикой политической нестабильности во время имперских периодов истории Китая (от династии Хань до династии Цин). Данные о численности населения взяты из Чжао и Се (Zhao and Xie 1988), данные по нестабильности — из Lee 1931. Проверка учитывает лишь те периоды, когда Китай был объединен под властью одной правящей династии (таблица 2). Таблица 2. Проявления нестабильности по десятилетиям во время фаз роста и снижения численности населения в ходе вековых циклов. Фаза роста Фаза снижения Условное название векового цикла Годы Нестабильность* Годы Нестабильность* Западная Хань 200 до н.э. – 10 1,5 10–40 10,8 Восточная Хань 40–180 1,6 180–220 13,4 Суй 550–610 5,1 610–630 10,5 Тан 630–750 1,1 750–770 7,6 Северная Сун 960–1120 3,7 1120–1160 10,6 Юань 1250–1350 6,7 1350–1410 13,5 Мин 1410–1620 2,8 1620–1650 13,1 Цин 1650–1850 5,0 1850–1880 10,8 Среднее 3,4 11,3 * Нестабильность оценена как среднее количество эпизодов военной активностои по десятилетиям. И вновь мы наблюдаем замечательное совпадение наблюдений и предсказаний: уровень нестабильности неизменно выше во время фаз снижения численности населения, чем во время фаз роста численности. Обратите внимание, что фазы вековых циклов в этой эмпирической проверке были определены как периоды роста и снижения численности, то есть через положительное или отрицательное значение первой производной плотности популяции. При этом проверяемая величина — не производная, а показатель уровня нестабильности. Это означает, что нестабильность должна достигнуть пика приблизительно в середине фазы снижения численности населения. Иными словами, пики нестабильности сдвинуты относительно пиков численности, которые, разумеется, наблюдаются там, где заканчивается фаза роста и начинается фаза снижения численности. Важность этого сдвига по фазе состоит в том, что он дает нам ключ к выявлению возможных механизмов, вызывающих эти колебания. Если две динамические переменные колеблются с одним и тем же периодом и между их пиками нет сдвига, то есть они происходят приблизительно одновременно, то такая ситуация противоречит гипотезе о том, что наблюдаемые колебания вызываются динамическим взаимодействием между двумя переменными (Turchin 2003b). С другой стороны, если пик одной переменной смещен относительно пика другой, такая картина согласуется с гипотезой о том, что колебания вызываются динамическим взаимодействием между двумя переменными. Классический пример из экологии — циклы, демонстрируемые моделью «хищник–жертва» Лотки–Вольтерры и другими аналогичными моделями, где пики численности хищников следуют за пиками численности жертв (Turchin 2003a: глава 4). Структурно-демографические модели, обсуждаемые выше и в Приложении, демонстрируют аналогичную картину динамики. Обратите внимание, например, на сдвиг по фазе между численностью популяции (N) и нестабильностью (W) на рис. 8. При этом в данной модели показатель нестабильности положителен только во время фазы снижения численности популяции. Анализ нескольких наборов данных, для которых имеются более детальные сведения (Англии раннего Нового времени, Китая времен династий Хань и Тан и Римской империи), позволяет применить для проверки так называемые регрессионные модели. Результаты анализа (Turchin 2005) показывают, что включение нестабильности в модель скорости изменения плотности населения увеличивает точность предсказания (пропорцию дисперсии, объясненной моделью). Более того, плотность популяции позволяла статистически достоверно предсказывать скорость изменения показателя нестабильности. Иными словами, эти результаты дают еще одно свидетельство в пользу существования механизмов, постулируемых структурно-демографической теорией. Выводы Приведенные данные показывают, что типичная картина, наблюдаемая в исторических человеческих популяциях, не соответствует ни экспоненциальному росту населения, ни слабым флуктуациям вокруг некоторого равновесного значения. Вместо этого мы обычно наблюдаем длительные колебания (на фоне постепенно растущего уровня). Эти «вековые циклы», как правило, свойственны аграрным обществам, в которых наличествует государство, и мы наблюдаем такие циклы везде, где мы располагаем сколько-нибудь подробными количественными данными по динамике численности населения. Там, где мы такими данными не располагаем, мы можем вывод о наличии вековых циклов делать из эмпирического наблюдения, согласно которому подавляющее большинство аграрных государств в истории были подвержены неоднократным волнам нестабильности (Turchin, Nefedov 2008). Вековые колебания не представляют собой строгих, математически четких циклов. Напротив, они, по-видимому, характеризуются периодом, довольно широко варьирующим вокруг среднего значения. Такой картины и следовало бы ожидать, потому что человеческие общества представляют собой сложные динамические системы, многие части которых перекрестно связаны друг с другом нелинейными обратными связями. Хорошо известно, что такие динамические системы склонны быть математически хаотичными или, говоря более строго, чувствительно зависимыми от исходных условий (Ruelle 1989). Кроме того, социальные системы открыты — в том смысле, что они подвержены влиянию внешних воздействий, таких как изменения климата или внезапное появление эволюционно новых возбудителей болезней. Наконец, людям свойственна свобода воли, а их действия и решения на микроуровне индивидуума могут иметь последствия макроуровня для целого социума. Чувствительная зависимость (хаотичность), внешние воздействия и свободная воля индивидуумов все вместе дают весьма сложную динамику, будущий характер которой очень сложно (а может быть, и невозможно) прогнозировать с какой-либо степенью точности. Кроме того, здесь проявляются хорошо известные трудности самоисполняющихся и самоопровергающихся пророчеств — ситуаций, когда сделанное предсказание само оказывает влияние на предсказываемые события. Возвращаясь к проблеме долгосрочного прогнозирования численности населения Земли, отмечу, что самый важный вывод, который можно сделать из моего обзора, вероятно, следующий. Получаемые сотрудниками различных ведомств, как правительственных, так и подчиненных ООН, и приводимые во многих учебниках экологии ровные кривые, подобные логистической, где численность населения Земли аккуратно выравнивается в районе величины 10 или 12 миллиардов совершенно не годятся в качестве серьезных прогнозов. Численность населения Земли — динамическая характеристика, определяемая соотношением смертности и рождаемости. Нет никаких оснований считать, что эти две величины придут к равновесному уровню и полностью компенсируют друг друга. Во время последних двух кризисов, испытанных населением Земли в XIV и в XVII веках, его численность ощутимо снизилась, во многих регионах очень резко. В XIV веке многие регионы Евразии потеряли от трети до половины населения (McNeill 1976). В XVII веке меньшее число регионов Евразии пострадало так же сильно (хотя в Германии и в Центральном Китае население сократилось на величину между третьей частью и половиной). С другой стороны, население Северной Америки при этом, возможно, сократилось вдесятеро, хотя по этому вопросу по-прежнему ведутся споры. Таким образом, если строить прогноз на основании наблюдаемых исторических закономерностей, XXI век тоже должен стать периодом снижения численности населения. С другой стороны, самый важный аспект человеческой истории последнего времени, возможно, состоит в том, что за последние два века резко ускорилась социальная эволюция. Это явление обычно называют индустриализацией (или модернизацией). Демографическая емкость Земли (Cohen 1995) за этот период резко увеличилась, и очень сложно предсказать, как она будет меняться впоследствии. Поэтому вполне можно представить себе, что тенденция к увеличению емкости среды сохранится и возобладает над могущими проявиться с некоторой задержкой плодами резкого роста численности населения, который наблюдался в XX веке. Мы не знаем, какая из этих двух противоположных тенденций возобладает, но ясно, что они не могут просто полностью компенсировать друг друга. Таким образом, установка в XXI веке некоторого постоянного равновесного уровня численности населения Земли в действительности представляет собой крайне маловероятный исход. Хотя будущее развитие социальных систем человека (в том числе его демографическая составляющая, которой и посвящена настоящая статья) очень сложно предсказать сколько-нибудь точно, это не значит, что такого рода динамику вообще не стоит исследовать. Наблюдаемые эмпирически закономерности динамики численности населения, обзор которых здесь представлен, заставляют предположить наличие общих принципов, лежащих в их основе, и усомниться в том, что история — это просто череда каких-то случайных событий. Если такие принципы действительно существуют, то их понимание способно помочь правительствам и обществам предвидеть возможные последствия принимаемых решений. Нет никаких оснований считать, что обсуждаемый в настоящей статье характер социальной динамики в каком-либо смысле неотвратим. Особый интерес здесь представляют такие нежелательные последствия продолжительного роста численности населения, как волны нестабильности. Политическая нестабильность в «несостоявшихся» или распадающихся государствах в наши дни является одним из самых главных источников человеческих страданий. Со времен окончания холодной войны войны между государствами составляли менее 10% всех вооруженных конфликтов. Большинство вооруженных конфликтов в наши дни происходят внутри одного государства. Это, например, гражданские войны и вооруженные сепаратистские движения (Harbom, Wallensteen 2007). Я не вижу оснований считать, что человечеству всегда придется испытывать периоды распада государств и гражданских войн. Однако в настоящее время мы по-прежнему слишком мало знаем о социальных механизмах, лежащих в основе волн нестабильности. Мы не располагаем хорошими теориями, которые позволили бы нам понять, как перестроить государственные системы, чтобы избежать гражданских войн, но у нас есть надежда, что такая теория будет в недалеком будущем выработана (Turchin 2008). Исследования в этой области могут не только дать науке новые эмпирически проверяемые теории, но и помочь облегчить страдания множества людей во всем мире.

Источник

Оригинал

]]>
http://www.so-l.ru/news/y/2019_10_30_dolgosrochnie_kolebaniya_chislennosti_nasel Wed, 30 Oct 2019 05:55:00 +0300
<![CDATA[Аггрегаторы — инфо-монополии будущего]]>

Как учат нас классики марксизма-ленинизма, концентрация капитала стремится в пределе к монополии. Это когда одна организация полностью подгребает под себя весь рынок. При этом за счет увеличения масштаба и единого управления ресурсами, монополия становится намного более эффективной, по сравнению с обычным хаотичным рынком.

При всех отрицательных для потребителя моментах монополии, как то: назначение максимальной цены за товар, в отсутствии конкурентов и максимальную степень эксплуатации, сама монополия старого типа заинтересована в развитии собственного капитала. Это означает, что она вынуждена вкладывать деньги в исследования, в обучение персонала, в строительство новых производств, создание систем управления, поддержания качества и т.д. В общем во все, что мы понимаем под наращиванием капитала, как физического, так и человеческого, управленческого, знаниевого и т.д.

Делает она это не просто так, а для поддержания своего доминирующего, особого положения на рынке. Но само развитие монополии приводит к появлению бизнесов, обслуживающих ее, позволяющих ей работать максимально эффективно, выносить некоторые свои функции на аутсорсинг. При этом накопление капитала позволяет монополии вкладываться в долговременные проекты, которые недоступны обычным бизнесам, как то создание новых авиационных моторов, ракетной техники или атомных станций. Не без помощи государства конечно. Не зря говорят о государственно-монополистическом капитализме. Государство рассматривает монополию, как долговременного партнера, которому может доверить проекты, с длительным сроком эксплуатации и окупаемости, без большого риска. В самом деле, не доверишь же владельцу шаурмячной строительство крупной ГЭС. Кроме этого государство получает свою долю в виде налогов с монополии.

Теперь посмотрим незамутненным глазом на новые агрегаторы типа Яндекс такси, Аптека.ру, Авито, Алиэкспресс и т.д и т.п. Их существенное отличие в том, что они не создают реальный, зримый капитал, не вкладывают деньги в обучение таксистов, аптекарей, продавцов и покупателей. Не строят производства, не создают даже пункты продаж, не арендуют недвижимость. При этом они даже налоги стараются по максимуму оптимизировать. Выносят свои представительства в налоговые гавани, всячески оптимизируют прибыль и т.д. Это новообразования, которые не создают новый капитал практически ни в какой привычной форме. Не улучшают мир в плане добавления новых, физически осязаемых вещей.

Чем же они занимаются? А занимаются они управлением. Управлением потоками информации. От покупателя к продавцу, от продавца к исполнителю. Все существенные, зримые, физические функции вынесены в аутсорсинг. Самое главное отличие от старых монополий, это то что новые монополии не создают капитал, а паразитируют на уже существующем. Не отжимают кусочки пространства у мелких фирм за счет лучшей организации и эффекта масштаба, а просто тупо налагают свою бизнес-схему на существующую реальность и реальность трещит и прогибается под них. » Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнется…»

Более того, они создают среду обитания бизнесов, становятся тем самым воздухом, которым дышат бизнесы. С монополией можно бороться, но можно ли бороться с воздухом которым дышишь, с водой, которую пьешь, с землей, на которой стоишь. Скоро будет так: Или ты в игре (взаимодейстуешь с агрегатором) или мертв (вне бизнеса). Если останется только Яндекс.такси (а к этому, похоже и идет), ты сможешь стать таксистом только через него или никак. И тогда никого не будут волновать, сколько процентов от выручки он забирает.

Самое интересное, что наличие агрегаторов меняет и бизнес среду. У агрегаторов есть требования к партнерам. И эти требования запихивают любого в прокрустово ложе отдельной единички, типового винтика машины агрегатора. Типизируются бизнеспроцессы внутри бизнесов, корежатся под единый стандарт. Бизнесы максимально измельчаются, вплоть до отдельных людей. А люди ороботовляются или обиоробочиваются. Их стравливают между собой в ежедневной конкурентной войне. Но при этом не возникает ощущения вовлечения в единый производственный процесс, как на старых предприятиях монополий, поскольку все ячейки бизнес-схемы агрегаторов между собой не взаимодействуют напрямую. Только через систему. Нет предпосылок к созданию профсоюзов (представьте себе профсоюз водителей Яндекс.такси), стачек и прочей классовой борьбы.

Вокруг агрегаторов не возникают новые бизнесы, за исключением включенных уже в бизнес-схемы и максимально стандартизированных. Агрегаторы не заботятся о росте капитала, оставляя все заботы о нем своим партнерам. Наоборот, задача Агрегатора максимально быстро выжать капитал из партнеров, наплевав, на то, как быстро выгорит человек, бизнес или физическое оборудование. И оплата людей стремится к средней, по данной местности. Не зря владелец аптеки говорил, что с 180-200тр он спустился на оклад обычной зав аптеки. А водители такси получают теперь не по 120-150тр в мес, а 35-45тр при интенсивном труде. При этом Яндекс не несет никакой ответственности за своих «партнеров». (Как там: «я не халявщик, я партнер!»). Ни больничного, ни соцстрахования, ни выплат по инвалидности, ни отпуска. Ни-че-го! Прежним монополистам это и не снилось. И как вишенка на торте: теперь все средства производства принадлежат этим «партнерам». Такси — водителю, аптека — аптекарю, производство — клиенту Алибабы. Агрегатору принадлежит лишь информация и контроль над ней. Именно с него агрегатор и получает свой гешефт.

Итак, суммируя вышесказанное:

1. Агрегатор не вытесняет никого с рынка, а сознает среду, в которой и проистекает работа рынка. По сути агрегатор и есть теперь рынок.

2. Агрегатор не развивает никакие виды капитала. Он паразитирует на существующих капиталах, эксплуатирует информационно-управленческую часть процесса и получает свой гешефт именно с нее.

3. Наличие агрегатора на рынке приводит к атомизации и гомогенности (однородности и одинаковости) всех бизнес партнеров агрегатора. К равномерному снижению оплаты труда людей к среднерыночной, без возникновения никаких социальных обязательств к ним. Получение повышенного дохода возможно только за счет увеличения рабочего времени.

4. Агрегаторы стремятся всячески избегать уплаты налогов, размещаясь в налоговых гаванях, скрывая доход или оптимизируя его. И это им удается, поскольку они не связаны, как монополии прошлого производствами, недвижимостью, инфраструктурой и т.д. Иногда находятся даже вне юрисдикции того государства, в котором получают прибыль.

Избавившись от необходимости развития капитала, информационные монополии, резко укрепили управляемость рынка, по существу став им. И резко повысили прибыльность, практически исключив деловой риск.

Если заглянуть в недалекое будущее, мы увидим однородный гомогенный человейник, который управляется сетевыми структурами агрегаторов. Человек выставляет свои способности на общей сетевой бирже труда и динамически производится формирование временных коллективов, под решение отдельных задач. При этом каждый человек может одновременно работать в нескольких проектах. Его оплата зависит от предыдущих выполненных работ и отзывов заказчиков. Будущее туманно. А социалки нет вообще. Это сразу же приведет к уничтожению среднего класса: чиновников, мелких хозяйчиков, высокооплачиваемых управленцев. Любого министра можно будет заменить динамически собираемым коллективом экспертов по каждому конкретному вопросу. Отработали-разбежались. Понятно, что такие структуры будут управлятся ИИ, сначала слабым, а потом и сильным.

Если сейчас вопрос смены формации в России затруднен, в силу того, что за годы после перестройки сформировался целый средний класс, десятки миллионов людей, которым есть, что терять. И попытка перехода к социализму приведет к новой гражданской войне. То при построении вышеописанного общества останется только нижняя полка 99% населения под гнетом агрегаторов и 1% владельцев и обслуживающего персонала агрегаторов. И когда к владельцам агрегаторов постучатся люди с холодными руками, горячими головами и чистыми сердцами, то никто за них не поднимется. Большинство даже не заметят ничего. Это и будет глобальный коммунизм.

А вот если людей с чистыми, горячими и холодными частями тела не останется и некому будет стучаться, то это будет глобальный фашизм и конец истории человечества

Источник

]]>
http://www.so-l.ru/news/y/2019_10_30_aggregatori_info_monopolii_budushego Wed, 30 Oct 2019 05:47:28 +0300

Основные технологические тренды будущего в АПК связаны с анализом больших данных, использованием искусственного интеллекта по всей технологической цепочке и новациями, повышающими качество и пищевую ценность продуктов

Агропром будущего: функциональная еда, биопродукты и интернет вещей
Мониторинг посевов — одно из наиболее перспективных направлений развития IT в агропроме

Что будет представлять собой аграрный рынок через десять-пятнадцать лет? Где будет сосредоточена основная добавленная стоимость? Кто будет бенефициарами новой технологической волны в АПК, которая связана с развитием ИТ и биотехнологий? Что мы будем есть: пасту из тюбика, искусственное мясо или натуральный продукт, выращенный органическим способом? Эти вопросы сегодня волнуют всех предпринимателей в мире, имеющих отношение к сельскохозяйственной индустрии. Россельхозбанк совместно с НИУ ВШЭ провел уникальное исследование мировых технологических трендов на зерновом рынке (в дальнейшем такие исследования будут проведены и по другим сегментам АПК), которые в ближайшее десятилетие будут определять направления развития отрасли в мире. В ходе исследования были выявлены не только внутриотраслевые связи и факторы влияния, но и показаны связи между различными сферами экономики, отраслями, инновациями и стартап-идеями, влияющими на аграрный рынок. В работе представлена агрегированная картина мировых трендов на сегодня и на ближайшие пять-десять лет.

Идея проведения подобного рода исследования возникла в Россельхозбанке в результате многолетней работы с компаниями аграрного сектора и анализа большого числа проектов. «В своей работе мы столкнулись с тем, что на рынке отсутствует актуальная комплексная аналитика по АПК, которая учитывала бы и текущее состояние отрасли, и современные мировые тенденции, — есть лишь фрагментарные исследования по отдельным направлениям. Мы хотим стать главной базой знаний по АПК, хотим усилить собственную экспертизу современными качественными и количественными методами оценки проектов и отраслей. Все сельскохозяйственные компании нуждаются сегодня в повышении производительности и эффективности производства. Мы хотим предложить нашим клиентам нетрадиционные решения проблем в сельскохозяйственной и смежных отраслях, новые знания по потенциальным рынкам сбыта и даже технологиям производства», — говорит Кирилл Лёвин, первый заместитель председателя правления Россельхозбанка.

Методология исследования представляет собой сочетание трех групп методов: интеллектуальный анализа больших данных системой iFORA; обработка полученных данных с помощью макроэкономических и эконометрических моделей; интерактивные валидации с экономистами, политиками, ключевыми экспертами в отдельных сегментах агропромышленного комплекса.

«На первом этапе — анализа больших данных — система по заданным ключевым словам проанализировала порядка десяти миллионов документов по агропрому и смежным отраслям, в том числе несколько тысяч отраслевых отчетов и документов ведущих мировых организаций, таких как FAO, UNIDO, USDА и других», — рассказывает руководитель проекта — директор центра научно-технологического прогнозирования Института статистических исследований и экономики знаний (ИСИЭЗ) НИУ ВШЭ Александр Чулок. В итоге было получено более двухсот групп трендов, которые дальше обрабатывались с помощью макроэкономических моделей. Полученные результаты обсуждались с ведущими аналитиками и отраслевыми специалистами, после чего было выделено порядка тридцати глобальных трендов, влияющих на развитие зернового рынка, и 16 технологических трендов, которые показывают основные направления развития отрасли на ближайшую перспективу. Если общие глобальные тренды имеют влияние на целый ряд отраслей и экономику в целом, то технологические тренды, которые сегодня являются локомотивом развития АПК во всех странах, показаны в исследовании отдельным блоком. «Именно описание технологических трендов в сочетании со списком стартап-компаний в различных областях агропромышленной индустрии представляют в исследовании, на наш взгляд, наибольший интерес», — отмечает заместитель директора центра промышленной политики ИСИЭЗ Нина Миняева.

И наконец, еще одна часть исследования посвящена анализу экспортных потоков зерна из России и перспективам развития различных направлений для поставок за рубеж. Его результатом стало создание карты торговых балансов зерна на мировом рынке, экспортных потоков зерна из России по различным культурам.

Все идет в рост
Глобальные тренды, полученные по результатам исследования, условно разделили на четыре блока: экономические, социальные и ценностные, политические и регуляторные, экологические. Одним из самых важных социальных трендов, влияющих на продовольственный рынок, в ближайшей перспективе будет увеличение численности населения мира, в том числе ускоренный рост населения в Индии, Африке и Азиатско-Тихоокенском регионе. Численность населения планеты к 2050 году достигнет, по оценкам, 9,7 млрд человек. Параллельно будут идти процессы миграции, урбанизации населения (к 2050 году доля сельских жителей в мире сократится до 32%, на 11 процентных пунктов, по отношению к 2019 году). Еще один важный социальный тренд связан с изменением паттернов потребления: во многих странах, не только развитых, активно растет спрос на качественные продукты питания, не содержащие ГМО, выращенные с помощью чистых технологий, а также спрос на различного рода новые продукты — функциональные, веганские, суперфуд и т. д. В частности, объем рынка органических продуктов к 2024 году достигнет 323 млрд долларов, а функциональное питание (пищевые продукты, которые имеют дополнительные свойства помимо традиционной пищевой ценности в связи с добавлением дополнительных ингредиентов, а также специально выведенные сельскохозяйственные культуры, богатые отдельными полезными веществами) — один из самых сильных трендов на продовольственном рынке в ближайшей перспективе.

Социальные тренды неизбежно повлекут за собой изменения экономических условий развития рынков. Рост населения вызовет увеличения спроса на зерновые, причем не только на их продовольственные виды, но и на фураж, поскольку развивающиеся страны активно наращивают производство мяса (прежде всего курятины и свинины). А снижение запасов фуражного зерна по всему миру приводит к еще большему давлению на спрос.

В мире также растет спрос на высокопротеиновую пшеницу и зерновые, прежде всего со стороны богатеющего населения в азиатских странах, которое меняет рацион в пользу европейской модели потребления, увеличивая потребление мяса и зерновых продуктов.

Не менее важным фактором роста спроса на зерно сегодня является увеличение производства биотоплива. По данным исследования, объем его производства в США сегодня почти равен объему производимого в России бензинового топлива (в 2018 году — 36 млн и 39 млн тонн соответственно). В ЕС в 2020 году доля биотоплива должна составить шесть процентов от общего объема производимого топлива. Как ни странно, несмотря на жесткую оборону со стороны российских производителей традиционного топлива, не затухает эта тема и у нас. Недавно президент Владимир Путин подписал поправки в законодательство, которые выводят производство этилового спирта для автомобильного топлива из-под действия закона о производстве пищевого спирта (то есть применяется нулевой акциз, что удешевляет производство). Теоретически, если в России, согласно ориентирам правительства, при текущем объеме потребления бензина добавлять в топливо для начала даже пять процентов биоэтанола, его потребление составит 1,9 млн тонн в год, что приведет к появлению нового рынка. Для этого нужно всего 7,5 млн тонн зерна, от которого потом останется масса ингредиентов для дальнейшей переработки. Несмотря на то что пока по себестоимости биотопливо проигрывает обычному, перспективным направлением могут стать экспортные поставки биотоплива в другие страны, в частности в Китай. Среди политических и регуляторных глобальных трендов, влияющих на рынок зерна, в первую очередь следует обратить внимание на тарифные войны между странами, усиление требований к стандартам безопасности пищевых продуктов — этот тренд наблюдается во всех странах, в том числе в России. Усиливается и контроль за использованием в производстве химикатов для защиты растений и за утилизацией отходов сельского хозяйства. Все это ведет, с одной стороны, к увеличению издержек в массовом сельском хозяйстве, а с другой стороны, дает возможность развивать новые ниши — например, органических продуктов, фермерской еды и т. д.

Еще один важный тренд связан с регулированием генных технологий в селекции. Совсем недавно Россия сделала небольшой шаг в этом направлении, разрешив научные исследования, но пока российские ведомства придерживаются жесткой позиции в отношения развития генных технологий. Это становится причиной более низкой урожайности выращиваемых в нашей стране культур по сравнению со странами, где ГМО разрешены, и более высокой себестоимости производства, однако, опять-таки в перспективе, может быть выгодно нашей стране, так как спрос на не-ГМО продукты в ближайшие годы, согласно исследованию, будет активно расти.

Если все перечисленные тренды так или иначе носят позитивный характер для развития сельскохозяйственной индустрии, то настоящим испытанием для отрасли в ближайшее время станут экологические проблемы. Во многих странах становится национальной катастрофой рост количества пищевых отходов и распространение вредителей и болезней (только за два года в Юго-Восточной Азии из-за чумы свиней их было уничтожено 180 млн голов). Это в совокупности с ужесточением природоохранного законодательства ведет к существенному росту издержек у производителей.

Важно и то, что распространение ГМО-культур, использование химикатов и развитие массового производства привели к заметному сокращению разнообразия культивируемых видов растений, что влияет на общий продовольственный баланс. У России в этом смысле есть преимущества, так как страна все еще располагает большим количеством чистой земли и водных ресурсов на фоне их нехватки во многих регионах мира.

Технологическая революция в агропроме
Технологические тренды, которые были зафиксированы в исследовании Россельхозбанка и НИУ ВШЭ, условно разбиты на четыре блока, представляющие этапы производственной цепочки. Первый — создание новых сортов и гибридов, семеноводство. Вторая группа трендов связана с выращиванием, питанием и защитой растений. Третья группа посвящена сортировке, хранению, логистике и продажам. И четвертый блок — переработка.

В первой группе по-прежнему одним из ведущих направлений остается получение новых потребительских свойств продуктов с помощью генетической модификации. По оценкам исследования, этот рынок будет прирастать на 14,7% в год, а объем рынка этих технологий к 2025 году составит 9,7 млрд долларов. Целью генетических новаций, как и раньше, является расширение предложения продуктов на рынке, повышение урожайности и минимизация потерь, снижение издержек. Как указывалось выше, Россия пока выключена из этого процесса. Однако начиная с 2025 года бурное развитие могут получить технологии «с противоположным знаком» — связанные с ростом урожайности без использования ГМО, в том числе за счет гибридизации. И у России в этом направлении как раз могут быть преимущества, однако потребуются серьезные инвестиции в науку, чтобы выводить свои сорта и гибриды. Пока эта проблема точечно решается силами компаний-производителей, которые открывают селекционные центры, однако без масштабной государственной программы этот вопрос не решить.

Вторая группа технологий, связанная с выращиваем, питанием и защитой растений, уже несколько лет набирает обороты. Так, активно расширяется число технологий, связанных с использованием биопестицидов и биоудобрений в целях повышения урожайности и биобезопасности производства. Сегодня этот тренд неразрывно связан с ростом спроса на чистую еду. Рынок новых технологий по биоудобрениям оценивается в исследовании в 13 млрд долларов в 2029 году, и ожидается, что до этого времени он будет расти на 10% в год. Российский рынок биологических препаратов и удобрений уже несколько лет подряд прирастает на 30% в год — больше, чем любые другие аграрные отрасли. Основная причина — рост спроса на биопрепараты со стороны аграриев, столкнувшихся с невосполнимым истощением почвы из-за длительного использования химических удобрений. Другая причина — ежегодное удорожание химических пестицидов при удешевлении биопрепаратов. В России биологическими средствами защиты растений (БСЗР; их компоненты основаны исключительно на природных организмах и продуктах их симбиоза с другими) сейчас обрабатывается не более двух процентов сельхозугодий (3,8 млн га), в то время как в США и Европе этот показатель в натуральном выражении в 20–40 раз выше. Западных фермеров перейти к биологическому земледелию вынудила агрессивная политика транснациональных производителей химических средств защиты растений, которых приходится применять с каждым годом все больше и больше, что удорожает сельхозпроизводство.

Однако главным технологическим трендом на ближайшие годы станет использование информационных технологий и искусственного интеллекта в сельском хозяйстве — речь идет о создании «точного» и «умного» сельского хозяйства. По оценкам исследования, рынок интернета вещей в сельском хозяйстве достигнет 48,7 млрд долларов к 2025 году и будет ежегодно прирастать на 15%. Основная цель внедрения искусственного интеллекта и интернета вещей в сельское хозяйство — стандартизация и цифровизация производства, снижение экологической нагрузки, повышение производительности, снижение издержек. Во многих странах уже активно развивается роботизация посевных работ, процессов обработки информации, мониторинг посевов. В России наибольшее распространение получили ИТ-системы, направленные на автоматизацию процессов производства, учета, оценки качества продукции, создания рецептуры кормов, анализа почв, мониторинга посевов.

Определенное количество технологических новаций в ближайшее время будет заметно в области сортировки, хранения и продажи зерна. Ожидается, что технологические новации здесь будут направлены на сокращение объемов послеуборочных потерь зерна при хранении (рынок информационно-мониторинговых систем хранения зерна к 2023 году составит два миллиарда рублей), повышение точности оценки качества зерна.

Заметим, что эта часть технологической цепочки «от земли до прилавка» уже давно хорошо развивается в других зернопроизводящих странах, но находится в совершенно отсталом состоянии в нашей стране. Только недавно российские власти заявили о необходимости строительства новых современных элеваторов для хранения зерна, морских терминалов и совершенствовании логистики для расширения перевозок зерновых. В последнее время много говорят о создании цифровых маркетплейсов как в области продажи зерна, так и в области логистики.

Сегмент переработки сельхозпродукции наравне с выращиванием растений — на сегодняшний день наиболее инвестиционно емкое направление в агропроме. Именно здесь ожидаются вложения в технологии в десятки миллиардов долларов. Так, очевидный тренд последних лет и ближайшего будущего — переход на биопластик и сокращение использования экологически вредной упаковки. Основные цели всех новаций в этом направлении — повышение биобезопасности, снижение экологической нагрузки. Ежегодный рост рынка технологий создания продуктов из биоразлагаемого сырья составит 20% в ближайшие пять лет.

Самый инвестиционно емкий сегмент в переработке — получение из зерновых широкой линейки биопродуктов: аминокислот, витаминов, премиксов и т. д. Этим уже давно занимаются ведущие мировые агропроизводители; начала эта тема развиваться и в России — было построено несколько заводов по производству лизина, нужны предприятия по производству более сложных аминокислот и витаминов. Мировой рынок пищевых протеиновых ингредиентов оценивается в 29 млрд долларов к 2024 году, его рост составит семь процентов в год.

Наконец, уже нет никаких сомнений в том, что технологии производства биотоплива из зерновых будут одними из наиболее востребованных в сегменте переработки. Уже к 2020 году рынок этих технологий достигнет 24 млрд долларов, а его ежегодный рост в ближайшие пять лет составит 49%.

Деньги идут в генетику и переработку
Насколько мировой и российский бизнес вовлечен в описанную выше технологическую волну? В исследовании представлены крупнейшие стартапы и венчурные компании как на международном рынке, так и в России. Основная масса инвестиций в стартапы сосредоточена в области создания новых сортов и гибридов и семеноводства. Впрочем, крупнейшие американские венчурные компании — Indigo AG, Inari и Benson Hill Biosystems — были созданы уже достаточно давно, в 2014, в 2016 и в 2012 годах соответственно, и их уже трудно назвать стартапами. В частности, Indigo AG привлекла рекордные для сегмента AgTech инвестиции — 609 млн долларов — и занимается созданием микробного покрытия для семян, повышающего их устойчивость к негативным факторам. Компания Inary занимается созданием новых сортов зерновых через мультиплексное редактирование генома на базе больших данных. Инвестиции в компанию также превышают 100 млн долларов. Более 50 млн долларов привлекла компания Benson Hill Biosystems, создающая платформу для поддержки редактирования генома растений на базе машинного обучения.

В России инвестиционное поле стартапов в области создания новых сортов и семеноводства куда скромнее: ряд стартапов занимается разработками новых сортов и гибридов зерновых, но пока компании находятся на ранних стадиях развития и способны привлечь лишь грантовое финансирование — до пяти миллионов рублей). Например, резидент «Сколково» компания «Агрокультура» работает в области создания «персонализированных» биопрепаратов для предпосевной обработки семян. Компания «Агролига ЦСР» занимается созданием сортов твердой пшеницы (дурума) премиального качества для здорового питания. А одна из уже зрелых российских компаний, созданная еще в 2010 году, — «Агротехнолоджи» из Ленинградской области — занимается ускоренной селекцией и линий озимого тритикале, адаптированных к засушливым условиям Поволжья.

Гораздо более мощными по объему привлеченного финансирования выглядят также зарубежные стартапы в области выращивания, питания и защиты растений. Объемы привлеченных средств у ряда американских, израильских и канадских компаний уже превышают 25 млн долларов. Наиболее часто среди инвесторов мы видим компании, которые связаны с ИТ-обеспечением отрасли, — те, кто производит ПО для фермеров по сбору данных и бизнес-аналитике по ключевым параметрам, занимается моделированием урожайности на базе ИИ по различным данным; мониторингом посевов; предиктивной аналитикой на базе компьютерного зрения, машинного обучения и больших данных с полей. В развивающихся странах с низким уровнем внедрения современных технологий земледелия ряд стартапов фокусируется на рынке консалтинговых и технологических услуг для фермеров. Такая модель, по мнению исследователей, может быть перспективна и в России. Впрочем, в области выращивания и защиты у нас тоже есть ряд стартапов. Например, российская компания «Агродронгрупп» занимается созданием беспилотников для мониторинга состояния посевных площадей и здоровья растений. Компания Digital Agro создает сервис для точного земледелия, составления карт зон плодородия по снимкам за 35 лет, рекомендаций по дифференцированному внесения удобрений. В области защиты растений, например, компания Agrovern занимается созданием органического удобрения на основе вермикомпоста (биогумуса), а компания Marvel Organics из Владикавказа разрабатывает микробиологическое удобрение и биопрепарат для переработки органики. Кстати сказать, стартапы, предлагающие инновационные органические удобрения и средства защиты, в России более популярны, чем за рубежом. Многие из них кооперируются с крупными производителями сельхозтехники для коммерциализации своих технологий.

Технологические тренды будущего в зерноводстве: прорывы в создании новых сортов, переработке и роботизации 46-04.jpg
Технологические тренды будущего в зерноводстве: прорывы в создании новых сортов, переработке и роботизации
На международном рынке среди стартапов в области сбора, сортировки, хранения, логистики и продаж также доминируют американские компании, однако объемы инвестиций в это направление существенно ниже, чем в генетику и выращивание. В основном это разработчики онлайн-платформ по управлению движением зерна, мониторингу его состояния, сопровождению движения зерна внутри цепочек купли-продажи с объемом, привлекшие менее пяти миллионов долларов. На российском рынке на сегодняшний момент хорошо известна компания Smartseeds, которая создала ИТ платформу-маркетплейс для проведения сделок купли-продажи и перевозки зерна. APIBank и ГК «Белая Дача» также создали зерновой маркетплейс Grain Chain.

И наконец, глубокой переработкой зерновых в России занимается сравнительно небольшое число стартапов (во многом из-за высокой капиталоемкости создания таких производств). За рубежом же многие стартапы в области переработки сосредоточены в сегменте продуктов для здорового питания и создания различной продукции из натурального сырья. Например, шведский стартап Speximo занимается созданием эмульгатора на основе крахмала из киноа. Американская Pellet Technology осваивает создание пеллет из кукурузной соломы.

В совокупности в количественном выражении порядка 75% всех стартапов на мировом агрорынке сосредоточены в области создания ИТ-продукта, хотя в денежном выражении на это направление приходится лишь 29% всех инвестиций, а 51% денег направляется на создание средств защиты растений.

Движение на Восток
Помимо выявления глобальных и технологических трендов на рынке зерна часть исследования посвящена экспорту российских зерновых как наиболее перспективному направлению развития отечественного агропрома. В результате были получены основные характеристики российского экспорта и спрогнозированы потенциальные изменения в спросе на российское зерно в странах-импортерах.

Так, основной экспортный товар — пшеница с уровнем протеина 11,5–12,5% (мягкая продовольственная пшеница четвертого класса), ее доля в общем экспорте зерна составляет 52–63%, в экспорте пшеницы — 69–77%. Основной страной — импортером российского зерна почти все годы был Египет, на втором месте сегодня Турция, на третьем — Иран. Четвертое и пятое места в списке импортеров в прошлом году неожиданно заняли Вьетнам и Судан, которые раньше не фигурировали в качестве ведущих торговых партнеров. За прошедшие пять лет выросли российские поставки зерна в Индию, Китай, некоторые страны Африки, в Юго-Восточную Азию и Центральную Америку. Что касается прогнозов, то, по данным исследования, в ближайшее время будет расти спрос на российскую пшеницу в Нигерии и других странах Африки, а также в Бангладеш, Вьетнаме и других странах Азии. Сокращаться российские поставки будут в страны, где слабое российское политическое влияние: Грузию, Саудовскую Аравию.

Комплексный подход
Будет ли Россельхозбанк учитывать результаты исследования в своей практической деятельности? По словам Кирилла Лёвина, банк планирует более широко и системно подходить к анализу проектов для финансирования — с учетом видения будущего, более точной оценки спроса, анализа всей технологической цепочки. «Мы хотим предложить нашим клиентам методологию оценки технологических цепочек в агропроме с учетом смежных отраслей, которая позволила бы им в дальнейшем минимизировать риски. Ведь большинство проектных неудач связано с неправильной оценкой потенциального спроса на продукцию и рисков, идущих от смежных отраслей», — говорит Кирилл Лёвин.

Помимо этого Россельхозбанк рассматривает возможность создания фонда для инвестиций в различные стартапы в АПК. «После того как будет агрегирована вся информация по компаниям, она будет представлена нашим клиентам; по результатам обсуждений с ними, возможно, будет принято решение о создании фонда инвестиций в аграрные стартапы», — делится планами Кирилл Лёвин.

Источник

]]>
http://www.so-l.ru/news/y/2019_10_28_volni_kondrateva Mon, 28 Oct 2019 11:42:41 +0300
<![CDATA[Индустрия 4.0 — уже в 20х годах]]>

Jack Ma, chairman of Alibaba Group Holding Ltd., arrives at a briefing in Bangkok, Thailand, on Thursday, April 19, 2018. Thailand said Chinese e-commerce titan Alibaba plans to invest 11 billion baht ($352 million) on the country’s eastern seaboard to build a distribution hub. Photographer: Brent Lewin/Bloomberg

Индустрия 4.0, или Четвертая промышленная революция, предполагает новый подход к производству. Он основан на массовом внедрении информационных технологий в промышленность, автоматизации бизнес-процессов и распространении искусственного интеллекта.

Свое название Индустрия 4.0 получила в 2011 году, после того как немецкие бизнесмены, ученые и политики выступили с инициативой повысить конкурентоспособность обрабатывающей промышленности Германии с помощью внедрения киберфизических систем в заводские процессы. Немецкая идея распространилась по всему миру.

Отношение к новой промышленной революции неоднозначное. Неравнодушные видят в ней как огромные возможности для развития, так и угрозу всему человечеству.

Джек Ма

По прогнозам основателя Alibaba Group, через 30 лет лучшим генеральным директором года по версии журнала Time, скорее всего, будет назван робот: по сравнению с человеком он лучше запоминает, быстрее считает и к тому же не будет злиться на конкурентов.

«Искусственный интеллект и большие данные — это угроза для существования человека. Думаю, что ИИ должен поддерживать людей. Технологии всегда должны создавать для них возможности, а не ограничивать», — считает Ма.

Компьютер всегда будет умнее нас, поскольку никогда ничего не забудет, никогда не разозлится. Но он никогда не будет и таким же мудрым, как человек. ИИ и роботы уничтожат многие профессии, потому что в дальнейшем эту работу будут выполнять машины. Надежда есть разве что в сфере услуг, но тогда она должна быть уникальной.

Питер Диамандис

Американский инженер, основатель и глава фонда поддержки инноваций X-Prize и исполнительный председатель Университета сингулярности (Singularity University) в Кремниевой долине тоже видит перспективу развития технологии AR. Она уже начала проникать в мобильные приложения, скоро распространится на наушники и в итоге дойдет до контактных линз и заменит более 3 млрд смартфонов, используемых сегодня.

«Поскольку Apple, Microsoft, Alphabet и многие другие игроки начинают выходить на рынок AR, мы становимся свидетелями нового дополненного мира. В одну из величайших технологических революций этого столетия смартфоны дематериализовали камеры, стереосистемы, игровые приставки, телевизоры, GPS-системы, калькуляторы, бумагу и даже поиск пары.

AR-очки скоро дематериализуют сам смартфон. Мы больше не будем смотреть на крошечные двухмерные экраны, а станем пользоваться трехмерным интерфейсом, обеспечивающим полный эффект присутствия», — прогнозирует Диамандис.

Рэй Курцвейл

По оценке американского изобретателя и футуролога, технического директора (занимается машинным обучением и распознаванием естественных языков) Google, из всех 147 сделанных им в 1990-е годы предсказаний 86% сбылись. По не слишком давним прогнозам Курцвейла, в 2020-х исчезнет большинство болезней. И это станет возможным, потому что «умные» нанороботы будут эффективнее, чем сегодняшние медицинские технологии. Компьютеры справятся с тестом Тьюринга, а самоуправляемые автомобили заполнят дороги.

В 2030-х виртуальная реальность будет ощущаться полностью как реальная, а в 2040-х искусственный интеллект в 1 млрд раз превзойдет человеческие возможности. С помощью нанотехнологий можно будет делать еду из воздуха и создавать любой объект в физическом мире.

«Когда люди говорят о будущем технологий, особенно об искусственном интеллекте, у них очень часто бывают антиутопические представления о борьбе людей против машин, как в голливудских фильмах. Я считаю, мы будем использовать эти инструменты, как и все другие, чтобы расширить сферу наших возможностей. И в этом случае будем расширять самый важный атрибут, который у нас есть, а именно наш интеллект», — оптимистичен футуролог.

Курцвейл верит в то, что мы сумеем выжить, обладая весьма незначительными средствами. И вообще, деньги будут важны, но по мере приближения 2020-х большинство необходимых нам материальных ресурсов возможно будет распечатать с помощью 3D-принтеров. А примерно к 2029-му медицинские технологии смогут добавлять дополнительный год к оставшейся ожидаемой продолжительности жизни.

Источник

]]>
http://www.so-l.ru/news/y/2019_10_26_industriya_4_0_uzhe_v_20h_godah Sat, 26 Oct 2019 07:17:38 +0300