Выбор редакции

Немного Бродского

Когда-то давно поймал себя на мысли, что моя очень долгая одержимость Настей Л. каким-то мистическим образом оказалась сходной одержимости Иосифа Бродского к М.Б.

Во всяком случае она была такой же многолетней зудящей раной, что долго не отпускала и кровоточила. И что та катастрофа в любви, что претерпел величайший русский поэт 20 века, совершенно сходна с той, что претерпел я, никому не интересный и довольно заурядный дурень.

Просто в отличии от гения русского стихосложения, я не смог эту одержимость канализировать в творчество (в его широком смысле слова), достигая всё новых и новых высот, а погребал себя в самоуничижительном удовольствии от падения, ломая и круша себя и всё вокруг.

Как оказалось — эта моя неистовая влюблённость в итоге привела к самой невозможности любить, и все мои потуги так или сяк включить у себя «режим любви» — все они жалкая попытка преодолеть уязвлённое самолюбие того генерального полного поражения своей неистовой влюблённости, что потерпела жестокий крах.

Впрочем, если разобраться, та моя одержимость Настей тоже имела под собой почву — я много лет предавал и обманывал любящих меня, и воспринял ту любовь как возможность некой индульгенции за прошлые грехи, за возможность себя реабилитировать и всё начать с чистого листа.

Да не сложилось. Вместо реабилитации я сам на себя навлёк жестокое наказание. Десятикратную боль за те боли, что причинил ранее. Кровью умытую любовь и самоуничтожение.

И как в итоге, приятие того факта, что всё уже позади, а впереди только убогая пустота.

А теперь, немного Бродского.

Прощай,
позабудь
и не обессудь.
А письма сожги,
как мост.
Да будет мужественным
твой путь,
да будет он прям
и прост.
Да будет во мгле
для тебя гореть
звездная мишура,
да будет надежда
ладони греть
у твоего костра.
Да будут метели,
снега, дожди
и бешеный рев огня,
да будет удач у тебя впереди
больше, чем у меня.
Да будет могуч и прекрасен
бой,
гремящий в твоей груди.

Я счастлив за тех,
которым с тобой,
может быть,
по пути.

1957

******

Я вас любил. Любовь еще (возможно,
что просто боль) сверлит мои мозги.
Все разлетелось к черту на куски.
Я застрелиться пробовал, но сложно
с оружием. И далее: виски:
в который вдарить? Портила не дрожь, но
задумчивость. Черт! Все не по-людски!
Я вас любил так сильно, безнадежно,
как дай вам Бог другими — но не даст!
Он, будучи на многое горазд,
не сотворит — по Пармениду — дважды
сей жар в крови, ширококостный хруст,
чтоб пломбы в пасти плавились от жажды
коснуться — «бюст» зачеркиваю — уст!
1974

******

Ничто не стоит сожалений,
люби, люби, а все одно, —
знакомств, любви и поражений
нам переставить не дано.
И вот весна. Ступать обратно
сквозь черно-белые дворы,
где на железные ограды
ложатся легкие стволы
и жизнь проходит в переулках,
как обедневшая семья.
Летит на цинковые урны
и липнет снег небытия.
Войди в подъезд неосвещенный
и вытри слезы и опять
смотри, смотри, как возмущенный
Борей все гонит воды вспять.
Куда ж идти? Вот ряд оконный,
фонарь, парадное, уют,
любовь и смерть, слова знакомых,
и где-то здесь тебе приют.

*****

Пора давно за все благодарить,
за все, что невозможно подарить
когда-нибудь, кому-нибудь из вас
и улыбнуться, словно в первый раз
в твоих дверях, ушедшая любовь,
но невозможно улыбнуться вновь.
Прощай, прощай — шепчу я на ходу,
среди знакомых улиц вновь иду,
подрагивают стекла надо мной,
растет вдали привычный гул дневной,
а в подворотнях гасятся огни.
— Прощай, любовь, когда-нибудь звони.
Так оглянись когда-нибудь назад:
стоят дома в прищуренных глазах,
и мимо них уже который год
по тротуарам шествие идет.

*****

Любовь.

Я дважды пробуждался этой ночью
и брел к окну, и фонари в окне,
обрывок фразы, сказанной во сне,
сводя на нет, подобно многоточью,
не приносили утешенья мне.

Ты снилась мне беременной, и вот,
проживши столько лет с тобой в разлуке,
я чувствовал вину свою, и руки,
ощупывая с радостью живот,
на практике нашаривали брюки
и выключатель. И бредя к окну,
я знал, что оставлял тебя одну
там, в темноте, во сне, где терпеливо
ждала ты, и не ставила в вину,
когда я возвращался, перерыва
умышленного. Ибо в темноте —
там длится то, что сорвалось при свете.
Мы там женаты, венчаны, мы те
двуспинные чудовища, и дети
лишь оправданье нашей наготе.
В какую-нибудь будущую ночь
ты вновь придешь усталая, худая,
и я увижу сына или дочь,
еще никак не названных,— тогда я
не дернусь к выключателю и прочь
руки не протяну уже, не вправе
оставить вас в том царствии теней,
безмолвных, перед изгородью дней,
впадающих в зависимость от яви,
с моей недосягаемостью в ней.

*******

И в этом моё наказание. Я не плачу по утерянной любви, а сожалею, что Любовь из жизни ушла. Понимая при этом, что все мои жалкие попытки проявлять нечто с роднее любви и заботе к кому-то всегда будут выглядеть навязчиво-досаждающими и пустыми как писк комара ночью у уха.

******

У каждого в жизни был такой человек, после которого ты меняешься. И совершенно не важно, было это безграничное счастье или боль. Ты просто понимаешь, что таким как раньше, ты больше не будешь.

******

У нас с тобой были женщины, которые любили нас. А мы это просрали.

******

И под конец записи — несколько моих старых стишков, что я достал из подвала.

Во мне живёт только ярость. Она
меня поддерживает и истощает
одновременно. Я понимаю, что если
ярость уйдёт - я умру, а если не уйдёт -
я умру. Всё равно как,
но я умру. И эта мысль не бог весь
какое открытие. Открытием было,
что можно нюхать смерть постоянно,
что смертью можно дышать и питаться.
Понимание, что ты сдох ещё до рождения
прибавляет 2 копейки к пикантности
всей глуповатой никчемности
попадания в ловушки для тебя
расставляемые заботливым существованием.
Как ни крутись - ты всегда обманут
в своих ожиданиях.
Если тебе предстоит что-то потерять,
у тебя это будет отнято с неумолимой твёрдостью,
как бы ты не вопил и не сопротивлялся
в отчаянии цепляния. А впрочем, есть одно,
что у тебя невозможно забрать: твою смерть.
Только она твоё богатство в этом полном
чужих богатств мире.
А больше тебе ничего не принадлежит.
Тот, кто научился распознавать все свои ловушки
имеет право воспользоваться тем, что
только ему принадлежит
пройдя самое последнее испытание.

*******

Ты шёпот листвы и молчание облаков,
ты пение птиц и журчание ручья.
ты плач и смех дитя,
ты воздух и вода.
ты муравей ползущий и комар сосущий.
ты дверь и замок на ней, ты жизнь и смерть,
ты шум и молчание, радость и гнев.
ты шишка сосновая, травинка зелёная.
я весь растворён, я вода в кулаке.
меня нет но я везде.
я растворён.
ты растворена.
мы вместе. мы она вода

******

одно и тоже время, одни и те же старые времена.
время никуда не идёт, а всегда стоит на месте.
всё тот же ветер, облака, деревья, улица, толпа
спешащая в одни и те же места
своих замкнутых пространств.
карканье ворон, хлюпающая под ногами вода,
то свежий, то затхлый воздух,
молодость, зрелость, старость
тоже всегда одна.
тупость отношений, обиды, поиски родной души,
устремлённость куда-то в будущее,
мечты, мечты, мечты.
работа, дом, семья, друзья,
выпивка, разговоры, встречи,
расставания, жалкие развлечения,
вечные попытки занять себя,
турбулентный поток информации
и призывы отовсюду «купи меня».
старые слова, старые мысли,
обороты речи, побрякушки,
проблемы старого уставшего от себя мира.
всё выглядит крайне несвежим
всё вернулось опять на круги своя.
по сути, человечество всегда в тупике -
нас всегда слишком много во все времена.
а значит, нужна новая война,
новая встряска старым способом
пробудиться ото сна
чтобы снова заснуть, зализывая
старые гниющие раны.

НОВОСТИ ПО ТЕМЕ